Ирина Ескевич, Александр Буряк


КУЛЬТУРА И МУСОР

К экономике тела

Бинокулярная беседа

 

 

 

Отделить мусор от золота и жить только золотом – это не путь, потому что мусор некуда спрятать, а отмытое золото приторно и безжизненно. Мусор, даже отделенный, осознанный и проклятый, вернется к нам и в постель, и на стол, и на праздник. Мы его отделим и будем вынуждены воевать с ним, истратив на эту безнадежное занятие все силы и все золото. А в искусных смесях он станет работать. Понять это – значит определить для себя тип работы по очистке. И этот метод – это что-то совсем другое, чем борьба. Это священная кулинария, искусство реальных смесей. А борьба всего лишь делает пассивный мусор активным.

Александр Буряк

«Искусство реальных смесей»

 

 

Периферия – место, где центр прореживает себя, освобождается от собственных комплексов, в том числе и тяжкого комплекса интеллекта. И потому за периферией есть еще одна – свалка. Но я люблю свалки. Например, те, где обнаруживаются скомканные детали, окурки вдохновений, я не знаю, в панике отброшенная Набоковым вставная челюсть Дивины. Мне бы хотелось однажды пройтись по этим его следам. Или вот отбросы чувств. Их легкие извращения. В том числе и собственных. Довольно интересная и продуктивная зона. Периферия – это место, где мы упаковываем в мусорные корзинки самих себя. Довольно любопытно их взять и распаковать однажды обратно. Это наверное и есть – пробуждение.


Ирина Ескевич

Из интервью сайту polit. ru

 

 

 

И.Е. В культуре циркулирует множество потоков «мусора». Того, что различные субъекты социума и целые социальные группы воспринимают и видят (оценивают) как мусор. Мусор расстраивается, мусор доказывает, мусор терроризирует, мусор пробивается, мусор отмалчивается, мусор требует, мусор торжествует, мусор процветает, мусор швыряется миллионами, мусор гордо нищенствует, мусор гниет и разлагается, мусор цветет невиданной роскошью, мусор смеется, мусор плачет, мусор стреляет из автомата Калашникова, мусор вправляет цветок лилии в локоны, мусор работает самым «продвинутым» дизайнером и стилистом. Есть ли что-нибудь, что не умеет делать мусор? Но для начала он – образуется. Как?

«Финансистам достается чрезмерно большой кусок общественного пирога», - заявляет автор книги «Строгая классическая экономика», положивший своей прямой задачей очистить экономику от «мусора» всех спекулятивно-суррогатных образований, как теоретических, так и практических (ценных бумаг, например). Вот он – пролог любой мусорной истории. (Причем эпилога у этой истории не бывает, ведь он оказался бы эпитафией на руинах экономической системы). Чуть-чуть изменив ее, послушаем еще раз эту фразу, произнеся ее, допустим, шепотом и старательно забыв о ее банальности: «Финансисты лишают предпринимателей изрядной доли общественного пирога». Так Злом становится тот, кто лишает (ворует как бы). Так «вором» становится что-то слишком уж преуспевший конкурент. Так рождается желание этого конкурента выбросить, убрать, отправить на свалку неудач. В том числе и на другом совсем плане: не войти ему в царство Божие. Мусор – это то, от чего нестерпимо хочется избавиться – так или иначе, здесь или там. Мусор – это конкурент, старательно выводимый из игры в качестве главного виновника «моих» убытков. Именно поэтому мусор и липнет к рукам, встает поперек всех дорог. Ведь и ему нередко хочется именно того же.

Мусор – это прибавочная стоимость чужого экономического тела, перебрасываемая на шкалу отрицательных величин, в зазеркалье собственных невиданных финансовых возможностей (тело вообще - главный финансист). Так прибавочная стоимость оборачивается убытками на все время смещающихся полюсах соперничающих вожделений. Мусор – это те сплошные убытки, которые по всем фронтам несет экономика культуры, но которые и становятся залогом ее невиданного тропического цветения. С какой стороны не посмотри. «Засилье» массовой культуры – это убытки культуры «высокой», не так ли? Убытки умеют весьма соблазнительно и раздражающе преуспевать и цвести – при этом неясно уже, на чьих нивах. Только убытки способны приносить невиданный урожай. И только «сторонний» урожай обращает в мусор то или иное «культурное» начинание. Что интересно: это не тавтология.

Быть может, ничто не умеет так убедительно процветать и плодоносить, как мусор. Мусор цветет именно желанием его убрать. И чем нестерпимей это желание, тем роскошней цветет мусор. Который уже «взошел». Который уже приготовился «плодоносить». Отбросить мусор (и тем самым его образовать) – значит его посеять, причем неизвестно ни как, ни где, ни какими окажутся его всходы, - полный разрыв причинно-следственных связей. Быть может, в этом посеве как раз и кроется тайна блаженства мусоропроизводства (оно же – борьба за порядок и чистоту), ведь это репродуктивная тайна. Главная функция образования мусора – обеспечить обрыв связи, основное условие суверенности дискурсов, залог устойчивости их ДНК. ДНК вообще, возможно, лишь конфигурация оборванных цепочек порождения, невидимых линий реального биовоспроизводства. Тогда отшвыривать от себя мусор – значит просто работать на ДНК. Отшвыривать даже не то чтобы «плохое» и «негативное» (кто же не отшвыривает), а в данном конкретном пространстве ненужное, лишнее и потому категорически мешающее. Параметров отсеивания (вымусоривания) – множество. И далеко не главный из них – конкуренция, мимикрирующая то под «хороший вкус», то под «высокий профессионализм», то под право «первопроизводителя». Как далеко не базовый – религиозный позыв освобождения мира от «скверны». Такое освобождение синонимично наведению порядка, чистоты. К порядку ведет несколько дорог и ни одна из них не свободна от «проблемы мусора». Порядок и мусор – явления одного порядка. Или даже порядок самого появления «вещей».

А.Б. Мое отношение к мусору получило мою же поддержку и начало складываться от «простого» физического уровня. Все пошло от формулы: все акты насильственного упорядочения сопровождаются ростом энтропии в объеме, окружающем место упорядочения. Ключевое слово здесь «насильственное». Причем, в практических (экономических) формах эта формула становилась еще более свирепой: энтропийный показатель, то есть количество мусора вокруг произведенного товара, намного превосходит массу самого изделия. Дальше шло еще безнадежней: если товар фабрикуется внутри упорядоченной системы, то он наносит мусором такой вред системе (разупорядочивает ее), что для компенсации искажений среды нужно израсходовать больше средств, чем на производство товара. Чаще всего – гораздо больше. Итоговая стоимость товара иногда так велика, что продолжать производство можно, если только закрыть глаза на мусор. Или если его систематически прятать. Но сладкой ложью о том, что производство мусора можно уменьшить, уже не прикроешь ужаса: производя нужное, прекрасное и вкусное, мы выпускаем демона, которого называют темною стороною вещей.

Ваша метафора «урожай убытков» выражает эту многословную экспликацию положения дел с шармом компактности.

Среда нашей жизни – это развернутое вокруг нас наше же тело. Его физиологическое будущее. Причем это не только биомасса, которую мы аккумулируем своим синергетически устроенным телом, которое не может существовать без прокачки через него энергий, и без проводки структурных единиц.

Но если подняться на несколько уровней выше, то появляется осознание еще одного грозного процесса – мусор начинает самостоятельную жизнь в системе, потому что, даже хорошо спрятанный и задвинутый на свалки, он активен. Он размножается и репликацией, и делением, и вегетацией.

Если элементарные формы мусора только диффундируют, то мусор высшей категории сложности, мусор первой гильдии – получает способность к самовоспроизводству и размножению. И, припрятывая мусор, мы тем самым поощряем размножение его в зонах, где получает возможности жизни и расширения наша душа, и так перекрываем ей дорогу к спасению.

И.Е. К спасению не от того ли же самого мусора? Не мусор ли и поощряет (спонсирует) саму идею спасения? Ведь размножается мусор, мне думается, вовсе не в качестве мусора. Мусор первой гильдии, как Вы это называете, – явление обратимое, а точнее – перекатное. Отчасти потому, что напрямую зависит от субъективных настроек восприятия и оценки мусоропроизводящих единиц. Ведь прежде чем начать «разбираться» с мусором, тот или иной культурный агент должен сначала увидеть – диагностировать - вещь, идею, процесс, явление, человека и целые группы явлений и людей - как мусор. Уметь видеть мусор – базовый социальный навык. Видеть (и тем самым образовывать) мусор учат все социальные институты – семья, школа, дворовая компания, церковь, университет, офис, телевидение, книги, газеты, любая среда в любой стране. Умение «должным образом» видеть и отводить от себя мусор формирует жизненную перспективу любого субъекта социума и не в последнюю очередь определяет его общественный статус и культурную нишу.

Разучиться видеть мусор, сохранив при этом способность наблюдать за тем, что видят как мусор представители тех или иных «экспертных групп» - значит синкопировать на зазоре внутри весьма интересного наблюдательного пункта. Значит отказаться от оценочно-иерархического подхода к миру, до времени держа свои пальцы на его пульсе – просто чтобы не потерять сам предмет разговора.

Оценочно-иерархический стиль жизни (а именно он порождает конкуренцию и, как следствие, мусор) – есть неустаревающий способ приблизиться к благу, попировать на нем (так что пища – тот самый «пирог» - и мусор связаны далеко не только на примитивно-бытовом уровне). О блаженстве таких пиров, таких причащений божественному Благу много откровенничали, например, неоплатоники (они так и называли это – пир). Они нашли и тот способ разобраться сразу со всем «мусором» мироздания (известный, впрочем, еще Пармениду с Платоном), что продержался много веков, даруя сознанию странное полусомнамбулическое успокоение, в котором всегда между тем покалывали какие-то ядовитые иголки, быть может, и выдающие тайну происхождения морских ежей. Усиленная медитация Сальвадора Дали на морских ежах есть, возможно, лишь способ помедитировать на тайнах классического оценочного мышления.

А.Б. Классическая философия прятала мусор при помощи успокоительного рефлекса: зло само не существует, ложь - это небытие, сатана побежден...

А вот, например, Мамардашвили и Секацкий заговорили трезво. Их самоотчет мужественен - отходы прятать некуда, они тут же в мире, как Ад и Рай. Ад построен не по ту сторону зеркала. Зазеркалье - все тот же мир. Отходы произведены при творении самых распрекрасных вещей, ведь без сопутствующих фракций эти вещи сделать нельзя. И отходы так же активны, как и произведения. И деваться тут некуда, нужно терпеть реальность отходов, откатов и ответов. Отсутствие отходов - нонсенс.

Хорошо удавалось спрятать отходы в иерархических системах: прятали на нижних уровнях. Были Небеса и была Преисподняя. Но Небеса становятся исподом Земли, если посмотреть на них глазами сатаны.

Односущностное богословское мышление толкает на креативные процессы оценочного типа, которые производят не только основной эффект, но и мусор, имеющий свое действие. Когда производится бог, то восстанавливается и сатана с неизбежностью физической реакции. А девать его некуда. В этом и состоит замкнутость цикла такого мышления.

Бинарное мышление имеет другой механизм, строящийся на безоценочном отношении. Воспользуемся технологической, фабричной моделью. Процесс разделения зарядов, к примеру, ограничен предельным потенциалом: работа разделения возвращается при замыкании оппозиционных сфер. На небесах, согласно этому механизму, треш не производится – только разделение фракций одной онтологической пары. Отходы появляются на земле при материализации фракции «зла» или фракции «добра». А это уже наш грех. Богу ценны наши намерения, а не наши дела. Если не доводить дело до поступков, до слета с духовного уровня, то все, что нам доступно - это «длинное» замыкание энергии сатаны и энергии бога. Такое поведение снижает потенциал разделения и приводит к утерянному раю при занулении градиента. Но у нас нет защиты от угроз серьезности, которая толкает на объективацию градиента. Наш статус в игре фракций – медиа-маски. Мы посредники, присутствующие. Стоимость присутствия – разрешение на благодатное хождение по антиномии закона и свободы.

Необходимо искусство работы с отходами. Тем более, что спрятанные вскоре после творения, отходы выходят затем и встраиваются назад, в тот же уровень. Так микроорганизмы, загнанные классификаторами в прикорневые отделы дерева эволюции, становятся царствующими созданиями самых высоких уровней, и, устраивая свой «пир», вводят даже цветы этого почти сакрального дерева в свое меню.

Вытесненное - это то, что под горячую руку оценено как мусор, но выбросить его некуда. Его задвигают за рампу, откуда он то и дело вываливается на сцену или мешает материальному обеспечению спектакля, загромождая каналы поставки персонажей и декораций.

И.Е. Но само по себе загромождение еще не есть мусор. В иных случаях как раз совсем наоборот. Вообразим себе некую «захламленную» квартиру в одном из старых московских домов, которых еще не коснулся евроремонт. «Это ж надо так обрасти мусором!» - «Ты о чем? Это Зингер бабушки Веры, а это - бабушки Сони, а это – бабушки Дуни. Как я любила их рассказы о былых временах! А эти картины нарисовал Леня. Мне так нравится находиться среди них. Зачем ты называешь мусором мою жизнь?». Нужное – это не мусор. Прижатое к сердцу – тем более. Мусор порождается обратным жестом. Тем же самым жестом порождаются снобы. Религиозный снобизм даже превосходит интеллектуальный в плане градуса и радиуса ламп накаливания презрения к отбрасываемым элементам.

Мусор делится на две крупных категории – 1) тот, о котором пронзительно громко говорят, с которым пронзительно громко борются (всевозможные разновидности «зла» - нравственного, социального, метафизического, идеологического, политического, художественного, бытового, поведенческого, эстетического, интеллектуального и т.д. и т.п.), 2) тот, о котором не менее пронзительно молчат. В первом случае отбрасывается «плохое», «недостойное», во втором замалчивается «использованное». Объединение этих двух стратегий и обеспечивает (причем обеспечивает планомерно) страшную путаницу внутри междискурсивных каналов при внешней упорядоченности каждого отдельно взятого дискурса, как раз и выстраивающего себя через мусорозамалчивающие процедуры. Только этими процедурами дискурс держится в своих границах – преданно соблюдает свою собственную ДНК. То есть мусор имеет не только историю своего происхождения, но еще и выполняет в культуре какие-то очень важные работы. Мусор – нужен культуре. И для этого он просто обязан оставаться – мусором (тем, что отбрасывается). Функционировать как мусор. Система держит строй, лишь систематически расстраиваясь. Без мусора это вряд ли бы ей удалось.

Мусор первого рода весь на виду, его всюду разбросанные, закрученные «грязными» водоворотами груды носят по пространствам наших будней сводки новостей, политические и религиозные баталии, телевизионные и радиоэфиры, разнонаправленные ветры любых профессиональных и частных «разборок». Навряд ли найдется человек, не находящий мир так или иначе замусоренным. «Не переношу плохую поэзию, - отвечает на вопрос о современной российской поэзии Ольга Седакова. – И не понимаю, зачем нужно так активно засорять своими опусами пространство, когда есть Данте». «Не выношу некачественные товары, - затягиваясь отменной сигарой, говорит один знакомый бизнесмен. – И не понимаю, отчего качество вещей неуклонно падает, а прилавки завалены каким-то неудобоваримым мусором». «Бог их всех покарает, всех», - с прищуром глядя на человеческий мусор (грешников), предрекает ангельским голосом прихожанка ближайшего храма. «Я запрещаю своему ребенку смотреть телевизор. Просто удалил телевизор из квартиры. Не хватало только, чтобы этот кошмар замусоривал ему мозги», - говорит среднестатистический родитель из интеллигентской среды. «Боже, - не отличаюсь в этом особой оригинальностью и я, хоть и смеюсь над собой за это, - чем завалены большие московские книжные магазины. Никогда не думала, что смогу так невзлюбить книги». Мишель Фуко в своей книге «Ненормальные» очень интересно показывает, откуда в современном социуме берется так много социального мусора – по тем или другим причинам несоциализирующихся «ненормальных» людей – собственно, кто, как и зачем их делает мусором. Гитлер взрос как побочный эффект именно этой истории - на ненависти к мусору – к «нечистым» расам, к «неполноценным» людям, к «дегенератам». На ненависти к мусору построены и некогда чрезвычайно популярные в Советском Союзе романы Ивана Ефремова «Таис Афинская» и «Лезвие бритвы» (в конце первого из которых прекрасная жрица Эрис делится своими мыслями об очищении струй человеческой реки через прямое физическое устранение всех «недостойных» - или всей «грязи» - под руководством мудрого жреца-учителя – а это, чтобы не скатиться до «банального» убийцы). Непревзойденным мастером демонстрации как мусора, так и отвращения к нему можно назвать В. Набокова. Причем в его книгах можно отчетливо наблюдать, что обилие «мусора» (различных «гадостей») есть неизбежное следствие производства нового «совершенства» и не только «стилистического» (так отчетливо увидеть нефиксируемое ранее «совершенство» - значит одновременно настроить взгляд и на фиксацию ранее не регистрируемых «гадостей» - подать в мир изрядную порцию свежего, едва ли не новорожденного мусора).

Мусор вообще – популярнейшая из тем. Можно даже сказать – универсальная тема: религии, экономики, политики и т.д. и т.п. Тема, пронизывающая и по своему связывающая все культурное поле. Мусор имеет самое прямое отношение к заботе о гигиене и чистоте общественного и личного тела, чистоте человеческой породы, хрустальной прозрачности человеческой реки. Причем практически каждому «гигиенисту» приходится выступать в своей жизни как в качестве субъекта, так и в качестве объекта подобных гигиенических работ – что «плохо» для одного, «хорошо» для другого (и соответственно наоборот) на всем веере разведенных и постоянно смещающихся оценочных лопастей, вращающихся с оглушительным скрежетом прямо на виду у всех. Мусор же второго рода («потихоньку использованное»), напротив, категорически невидим в пространстве четких социальных граней. Между тем сама его невидимость дает место важнейшим репродуктивным работам, создавая под них специальные укромные места.

Мусор никогда не благодарят, - это запрещает этикет. Это может враз лишить мусор его невиданной работоспособности. Но использовать и отбросить – не главная здесь стратегия. Гораздо важнее другое: использовать и навсегда промолчать об этом. Вот где начинается главная мусорная история. Так делается, например, наука. Так делается священная история (христианство навсегда промолчало о своем сотрудничестве с язычеством). И точно также делается – тело. Допустим, прибайкальского черношапочного сурка. Быть может даже в особенности – прибайкальского черношапочного сурка. (Перенос линии перегиба способен лишь подчеркнуть бессилие дискурсивной фальцовки справиться с результатами собственной работы).

Но промолчать о чем? Как, когда и на чем взошла, например, идея (религиозная, метафизическая, научная, финансовая). Она никогда не всходит в зоне своего экспонирования. (Мне довелось это наблюдать очень близко и не один раз). Но презентуется она обязательно без малейших намеков на кроссдискурсивные цепочки собственного возникновения. В плоскостях развертывания дискурса эти цепочки категорически не нужны, избыточны, даже запрещены. Дискурс очищается от них в силу их «неуместности» и «ненужности» - именно как от мусора, старательно создавая видимость самодостаточной внутридискурсивной преемственности. Эта практика, фактически повсеместная, имеет самое прямое отношение к происхождению тех или иных дискурсивных явлений, в том числе теорий, идей, да тех же религий. Потому вопросы происхождения (будь то Вселенной, романа, театра, терроризма или там скарлатины) остаются самыми темными и неразрешимыми. Ведь любые данные об этом, поставляемые непосредственными практиками порождения, устраняются как ненужный и абсолютно неуместный внутри исследовательских дискурсов мусор, а проявляясь в дискурсах художественных, воспринимаются лишь в качестве не принимаемых в расчет художественных фантазий. Это стало настолько нормой (использовать нечто и непременно промолчать об этом), что даже и не отслеживается, превратившись в один из автоматизмов культуры. Мы уже немного говорили об этом в книге «Технологии безмятежности» - в главах «Приватная культурология» и «Историческое время как биологический феномен».

Только работа по «правильному» отбрасыванию мусора держит историческую временную стрелу, тетива лука которой натягивается уверенностью, что все вопросы происхождения следует жестко локализовать где-то там, в незапамятном прошлом. Только «грамотным» выведением мусора держится та или иная устойчивая картина мира – религиозная в той же степени, что и научная. Мир стоит вовсе не на трех слонах – он балансирует на техниках «правильной» циркуляции мусора (оживленная циркуляция и вообще есть основа любой стабильности). Именно это позволяет тем или иным системам роскошно цвести, старательно не догадываясь ни о природе, ни об источниках собственного цветения. Именно потому проблема «мусора» имеет самое непосредственное отношение к проблеме тела. «Тело – это неизлечимое безумие», - заметил Нанси. Манипуляции с мусором культура всегда ведет в областях, к которым не желает прикладывать ум – о которых желает не знать, которые предпочитает осуществлять в без-умии, в инстинкте, то есть в теле.

«Если бы Вы знали, сколько моих песен выросло из того же рэпа», - идя в данном случае против течения, говорит Борис Гребенщиков, в вопросах музыкальных пристрастий, кажется, совершенно свободный от снобизма. В отличие от множества музыкантов, сетующих на сплошной «мусор в эфире», он, похоже, вообще не слышит музыкального мусора, признаваясь в том, что практически еженедельно открывает для себя новую интересную музыкальную группу и испытывает от прослушивания самого различного музыкального материала настоящий кайф. Он, похоже, умеет интересоваться всей музыкой, и, наверное, мог бы много рассказать о том, как сотрудничают самые разные музыкальные жанры и стили, в том числе т.н. «низкие» и «высокие», как одно порождает другое – например, вечно враждующие «попса» и «рок». Это как раз тот самый вопрос, о котором большинство «творцов» предпочитает молчать, тем самым и образуя тихий, почти что бесшумный мусор второго рода – окурки вдохновений. За каждым «творцом» тянутся такие окурочные шлейфы. Любой конференц-зал засыпан такими окурками под полоток. Это, собственно, и есть сам воздух любой конференции, как и любой литургии. Мусор необходим культуре. Но благодарить мусор категорически запрещается. Ведь тогда он перестанет быть мусором, а, значит, и справляться со всеми негласно поставленными перед ним «гуманитарными» задачами. Например, обеспечить познанию (Бога в той же степени, что и все того же прибайкальского черношапочного сурка, зачем-то решившего всерьез и надолго поселиться в нашей беседе; нам, впрочем, нравится время от времени на него поглядывать) – балласт. Балласт – средство регулирования высоты любого полета духа. Но не только.

А.Б. Чтобы безопасно смотреть глазами Христа или глазами Кришны, нужно накопить достаточно духовного балласта. Балласт не участвует в новом умозрении, но уравновешивает его, стилистически сопряжен с ним. Именно поэтому тексты священных книг, в которых предусмотрено многое, если не все, содержат эти метафорические откатные противовесы. Эти изысканные центры «мусорной» тяжести нельзя выделить из текста, и они не имеют отдельной жизни.

Появление добавочных фракций (которые оцениваются обычно как негативные) настолько естественно в лабораторных сферах вселенной, что мы перестаем замечать работу этого фундаментальнейшего закона производства.

И нейтрализации этих фракций нельзя получить ни в каких амбивалентных конструкциях, потому что они бесконтрольно обмениваются признаками. Двусмысленность догмата о единоначалии отглагольного мира не утешит всех верующих, постоянно открещивающихся и оглядывающихся. Наш мир двуначален и конфликт основного компонента с мусором творения неустраним. (И.Е. Пока конфликт будет оставаться главной формой сотрудничества). Его процессы глубоко погружены в эту двойственность. Работа природы и работа Бога одинаково сопровождается отходами. И следует научиться с ними работать на нижнем уровне, и правильно относиться на верхнем.

Все не­пре­об­ра­зо­ван­ное – му­сор об­ме­на. А над каждой на­стоя­щей бе­се­дой про­сто-та­ки вьют­ся ан­ге­лы, млад­шень­кие ду­хов­ные сущ­но­сти. Это вид­но по струк­ту­ре воз­ду­ха. И ес­ли мы ве­рим в ре­аль­ность со­зван­ных фи­гу­ран­тов – бе­се­да пой­дет. Нам не­ожи­дан­но по­мо­жет за­кон Ома. Не его буквальное со­дер­жа­ние, а его по­эти­ка, на­чи­наю­щая­ся с шут­ки о том, что ка­ж­дый ин­тел­ли­гент­ный че­ло­век дол­жен со­блю­дать этот за­кон хо­тя бы по ре­ли­ги­оз­ным празд­ни­кам, от­ку­да уже лег­ко пой­дет ме­та­фо­ри­за­ция. Пой­дет про­цесс «ис­треб­ле­ния в ком­му­ни­ка­ции про­ме­жу­точ­ных и за­щит­ных про­странств». И та­ким уют­ным и жи­вым окажется это рас­стоя­ние, в ко­то­ром пе­ре­ста­нет сту­чать бу­диль­ник, но пой­дет ис­тин­ное вре­мя. Не аб­со­лют­ное вре­мя Нью­то­на и не от­но­си­тель­ное вре­мя Эйн­штей­на, и да­же не ло­каль­ное вре­мя Хо­кин­га, а уни­каль­ное са­мо­дель­ное вре­мя бе­се­дую­щих. И то­гда все след­ст­вия от­да­дут им все свои не толь­ко воз­мож­ные, но и ве­ро­ят­ные по­след­ст­вия, предварительные результаты и неокончательные итоги.

И.Е. О, Вы грезите о безотходной коммуникации, о возможности не мусоропроизводящих бесед… Это требует больших усилий по растворению в себе по крайней мере двух мощнейших образований – представления о коммуникации как «сделке обмена» (она же, кстати, и диалог) и активно производящего мусор феномена «объективного» физического времени, в которое неизбежно погружена каждая беседа. Такое время порой представляется генеральной уборщицей мироздания, активно отправляющей на «свалки истории» гигантские массивы устаревших «вещей», будь то «породы» людей, виды животных, состарившиеся звезды, научные и сакральные технологии… (Недаром Хайдеггер подчеркивает, что прошлое – это то, что отклонено, т.е. фактически отбраковано настоящим). Что происходит в «черных ящиках» этих свалок, неизвестно. Ведь антиквариат, равно как и «бесценное» наполнение самых различных музеев, поступает в культуру как будто совсем с другой стороны. Так «отходы» истории становятся непреходящей культурной ценностью, а в условиях нынешней моды на винтаж – милой чертой гардеробов и интерьеров. Так культура отдает дань почтительного восхищения «мусору». Так культура признается, что готова любить не только сам процесс производства мусора, но и мусор как таковой, но уже в преображенных и канонизированных формах (винтаж – это преображение старья через модный тренд). Чтобы полюбить мусор, требуется немалое технологическое мастерство. Это тоже способ «подъехать» к абсолютно «чистому» и «беспримесному» Богу…

А.Б. Миф о возможной безотходности бесед находит опору в практике интимной коммуникации. Здесь вывозит мастерство анимации бесплотных призраков – «тел» общения, которые отслужив свой срок уходят в виртуальные сферы, откуда их временно вызвали без материализации. В более же формальной сфере общения, в публичной, мастерством дух не вызовешь. Профессионалы строгают только костыли, но не крылья. А массовая ходьба к богу на костылях оставляет в свою очередь столько мусора, что по следам ходоков закладывается мировая свалка провалов. А вести следует каждого отдельно и тем только способом, который ему по душе. И каждый находит своего личного волшебника, который ничего не объясняя и не обещая, показывает краешки рая, никуда не ходя и не требуя за это душу взамен. Стандартизованное же спасение души получает гонорар в виде ее же самой, убитой штампом благодати.

Искусство, как максимально рискованная деятельность, производит громадное количество мусора. При капитализации мусор не отбраковывается, а продается, поскольку его больше, чем удач. Более того, индустрия развлечений активно гонит мусор, имитируя, подделывая, фабрикуя фальшивки удач.

Изготавливается не мусор распада форм, порчи гармонии и красоты, а «сор», «чучело красоты» (как назвал это А.Секацкий), из которого красота уже не хочет появиться, стихи так и не вырастают, а только толще и непродуктивнее становится сам слой сора.

Цветок эстетичен сам по себе. Но искусство обязано разрушить изоляцию цветка от грязи, из которой он вырос. Земля должна стать фоном цветка. Или в самом цветке можно увидеть действие преобразования почвы и мусора в живую прекрасную ткань. Рисование и считка этого действия, а не история любования, становится партитурой впечатления от цветка. И в этом деле следует блокировать умственные операции, доверяясь только интуициям.

Обвальное производство мусора высшей категории вызывает панику, которая держится на ошибках в отношении. Назвавшись современным массовым искусством, мусор убедил в этом социум. И как только это произошло, тут же все купились на розыгрыш и стали всерьез отдавать силы на классификацию мусора. А этого достаточно для формирования канала вампиризма.

И.Е. Между тем специально мусор не производится. Никто ведь не задается такой целью: а вот возьму-ка я, да и понаделаю мусора побольше и поразнообразней. Мусор, как Вы сами это очень выразительно обрисовали, – это лишь неизбежный побочный эффект производства самых что ни есть «прекрасных вещей». Причем размеры этого сопутствующего «результата» конкретно в искусстве колоссальны. Тот или иной поэтический шедевр является в мир на волне сопутствующего ему глобального выхлопа поэтического «мусора» и без этого выхлопа, наверное, вообще невозможен. Производя «шедевр», поэт тем самым невольно сам и «замусоривает» пространство побочной поэтической продукцией, дает выход «отходам» своего собственного стихопроизводства. (Личное творчество всегда осуществляется в обобществленном сне). И брезговать ею, значит, брезговать и контекстом появления самого «шедевра». В этом смысле любое поклонение и любая канонизация – лишь жест брезгливости. И «претензии» начинают возникать, когда сама эта брезгливость оборачивается, меняет направление. Предшествующие эпохи любили и почитали «шедевры». Нынешняя любит то, что со стороны производителей «высокой культуры» выглядит как мусор. «Высокая культура» не узнает себя в этом искривленном зеркале. Увидеть, узнать в мусоре самого себя – быть может, и значит, сделать первый шаг на пути его саморастворения. И этим же шагом будет отказ приникать к тем «каналам вампиризма», о которых Вы говорите. Они напрямую связаны с производством тех самых «окурков вдохновений» - мусора, которым пользуются, но о котором ни в коем случае в «приличном обществе» нельзя упоминать.

А.Б. А мне кажется, что существуют обстоятельства, провоцирующие производство нового мусора (часто поражающего своей новизной) даже в «благородных», то есть развивающихся, сферах. К примеру, в проблемах социального иммунитета. Древний принцип экономии сил, давший такой мощный импульс объяснительным теориям, никогда не уходил из экономики культуры. Он правильно запутывал следы, то и дело ветвясь по другим управляющим принципам. Его действие можно было опознать по неустойчивости сложных структур. Все социальные революции скачком время от времени, но с регулярностью закона, упрощали структуру социальных образований, а духовные кризисы под видом «прогресса» рациональности упрощали объекты, отсекая виртуальные (мистические) компоненты реальности. Первые вели не только к одичанию, но и, как следствие, – к уменьшению числа координат личных свобод. Вторые возвращали варварство, хоть и в утонченной упаковке интеллектуальности (потому что интеллект обожает «упрощать»). И оба процесса переструктуризации предохраняли общества от чрезмерного усложнения. Периодические упрощенческие катастрофы дали повод к не очень корректному суждению о хрупкости культурного слоя. Я бы уточнил. Система культуры до определенного уровня сложности чудовищно устойчива. Многочисленные оккупации, переселения целых народов, в конце концов – влияния не смогли полностью уничтожить культуру, как стиль идентичности. Но искусство – экспериментальный «дворик» культурной системы - хрупок и неустойчив в принципе, поскольку страдает от агрессивности, в первую очередь, «своих» же.

Экология культурных систем достаточно сложна и усложняется своеобразной динамичностью. Назвать что-то мусором навсегда невозможно. Статус культурных объектов, отходов, побочных и устаревших продуктов не то, что непрерывно меняется, а как показали Вы, сама циркуляция мусора есть признак жизни системы. Таким образом, к циркуляции следует добавить еще и протеичность мусора. Среда культурной системы – это поле игры форм, ведь только форма превращает содержание произведений искусства в их сущность.

Искусство, как высшая форма активности в культурном поле, двойственно. Оно связывает при помощи произведений энтропийный мусор социума, но тут же начинает его производить, причем не только за счет инерции подражаний и по причинам откатной активизации пошлости. Пошлость является грубым социальным ядом и сильна мотивацией, паразитируя на почти онтологическим параметре социума - на скуке. Но снимает только травматическую сторону скуки, не используя ее креативные тренды. Снятие скуки дорого обходится. Борясь со скукой, социум экономит. И эта мелочная экономия выражается в том, что инструменты борьбы стремятся к упрощению, так они верней работают. Поэтому приемы развлечения сознания останавливаются на первом слое, приносящем элементарное удовольствие от ухода мучительного состояния тяжелой скуки. Террор принципа удовольствия, которым управляется потребительский социум, всегда был более общим фактором и силен массой своих осуществлений. И капроновые тела подделок и имитаций составляют и наращивают эту мусорную массу. Экономя на себе, социум защищается и от неудобной сложности шедевров. Не имея привычки делать первичные вложения (в форме усложнения структуры личности) в мастерство пользования произведениями, социум проигрывает в итоге, не попадая на уровень, на котором шедевры переводят в зону «ядерной» энергетики, где все затраты выхода покрываются отдаваемой произведением безлимитной энергией. И тем самым остается по эту сторону принципа удовольствия, предпочтя его элементарные формы райскому «страданию» катарсических изменений сознания. Таким образом, принципы самой экономики душевной жизни тормозят развитие духовных модусов, провоцируя инфляцию высших достижений. Причем обманчивость этой экономии спрятана под упрощенной калькуляцией энергий. Многошаговый способ выхода на духовный уровень сознания, открывающий доступ к возобновляемым источникам энергии только на финальном этапе, содержит промежуточные затратные шаги уровня инстинктов, страстей и эмоций, на которых и проигрывается весь иезуитский репертуар торможений и ловушек. Эти процессы и ведут основную работу по формированию сред, живущих от циркуляции мусора.

И.Е. Это Вы очень точно сказали. Система оценочного мышления с необходимостью пускает метастазы обслуживающих его внерациональных структур – соответствующе настроенных чувств, эмоций, реакций, удовлетворений, не выпускающих мусор за ее границы, создавая сложнейшую систему множественных отражающих экранов. Инстинкты же – настоящие мистериальные игры этой системы. Должна ведь система где-то от себя самой – отдыхать. И делает она это, по своему обыкновению, конечно, в гетто.

А.Б. Есть и еще причина, по которой искусство, само не ожидая того, производит мусор в виде собственных неудач. Тонкое и технологически необъяснимое отличие состоявшегося произведения от провального (толстовское «чуть-чуть) составляет фундаментальную тайну культурного поля. Креативные акты происходят в ситуации обидного дефицита подсказок со стороны небес. Как и в нравственном поле, подсказки богов туманны. Работая без гарантий и природной поддержки, художник всегда идет на риск. Поэтому удачи во все века редки, и, как сформулировал экономист К.Маркс, именно поэтому дорого стоят. И этот невразумительный, но гибкий аспект является законным в общей шкале порядков дискурса.

И.Е. Эта «гибкость», однако, весьма смущает. Равно как и эта «законность». Ведь удача всегда появляется, выявляется и работает исключительно на фоне, а точнее в среде неудач. «Шедевр», быть может, всегда имеет коллективное авторство, каждый раз появляясь как результат некоего невидимого сотворчества в области усилий по прорыву в зоны видимости тех или иных глубинных откровений. Неудачи (а за ними всегда стоит конкретная человеческая судьба, порой интереснейшая, порой трагическая), быть может, как раз и подготавливают дорогу «шедевру». Почке требуется невероятное усилие, чтобы лопнуть. Внутреннему зрению требуется невероятное усилие, чтобы найти ракурс, просвет, в известном смысле – «прозреть». Творцы неудач, быть может, и совершают это усилие, благодаря которому шедевр поражает затем яркостью так легко брызнувшего из него света. Они работают в сгущенной почти до гранита мгле. У Жана Жене есть замечательная строчка об этом: «Атмосфера настолько гнетущая, что становится лучезарной». «Неудачи» творят «графоманы», не боящиеся гнетущих атмосфер - давления фатальной невозможности выразить то, что настойчиво ищет быть высказанным. Быть может, благодаря именно им эта невозможность и дает трещины, по которым начинает струиться вода невидимых подземных рек.

А.Б. Но культура оказывается весьма жестокой к ним – к тем, кто собственной судьбой «оплатил» не свои удачи с поражающим превышением цены.

И.Е. Жестокость и вообще – одна из основ мусоропроизводства. Мне доводилось не раз писать о том, что логическая культура для увязки своих же вечно болтающихся «хвостов» отчаянно нуждается в тех «бредовых» процессах, что происходят в психике людей, на которых обрушивается психическая болезнь. Как она их за это «благодарит», наверное, всем известно. Точно также и «лучезарный шедевр» эксплуатирует творцов «неудач» до тех пор, пока отказывается признавать свою с ними связь, свою от них зависимость, не снисходит выразить им признательность: «Это так отчетливо проявилось здесь, потому что так долго и настойчиво пыталось проявиться там». Неудачи – это все время возобновляемые попытки пробиться сквозь мглу, это нагнетание и приливный рокот новых и новых срывающихся репетиций. Вот только «премьера» часто дается совсем на другой сцене. Именно поэтому Жан Жене как-то заявил: «У Рембрандта нет авторских прав на его произведения». Старательно отмежевывался он и от авторских прав на собственную головокружительно, невообразимо «удачную» прозу, поэзию и драматургию. «Поэзия – это воровство», - настойчиво подчеркивал он. Эту практику делает повсеместной желание поставить под «шедевром» свое и только свое имя. Само понятие «шедевр» становится возможным лишь в рамках все того же пресловутого оценочно-иерархического подхода к миру. Как только культурологу становится интересным весь художественный процесс, «неудачи» способны рассказать ему множество захватывающих и совершенно непредсказуемых сюжетов.

Читать «провалы» («мусор») ничуть не менее интересно, чем читать «удачи». Есть просветы, осуществимые лишь в технике «провалов», в жанре «неудачного произведения». Отбросить «провалы» как мусор означает отказаться (а, быть может, даже и запретить) в эти удивительные просветы – смотреть. Само слово «провал» срабатывает как кислотно-въедливый вой защитной сигнализации, вынуждающий отпрянуть от «провала» просто для того, чтобы как можно скорее дать отдых собственным ушам. Настройки социального восприятия на фиксацию и отсеивание «неудач» обусловлены весьма небезобидными стратегиями правящей системы мышления, нередко расценивающей как неудачные, как мусор именно те произведения, что несут какую-то неясную угрозу лично ей. Но совпадают ли наши интересы с интересами этой системы? И об интересах ли вообще здесь речь? Я, признаться, давно отказалась от практики оценки произведений. Научилась даже не различать провал и успех. Способность находить интересное на «свалке» художественно процесса вызывает изрядное раздражение у всех практикующих оценочно-иерархические работы по «очистке мира». Жан Жене вознес «отбросы парижского общества» на уровень исправления самых роскошных королевских торжеств. Но присутствует ли он сам на этих торжествах? Интересное и любимое – это совсем не одно и то же.

В мире существует огромная литература на тему «История успеха». Между тем, возможно, имеет смысл поговорить и об «истории неудач» - истории отходов производства успеха, его «мусоре». Воскликнуть, например: «Ах, какая неординарная, какая загадочная, какая восхитительная «неудача». Присмотрюсь-ка я повнимательней к ней». Ведь только в этом случае мы и получаем возможность увидеть всю историю того или иного вида искусства. Не только искусства - того же бизнеса, например. В зоны «неудач» сливается порой невероятно интересная информация. Интернет дает площадки для экспонирования художественных «провалов» - а, следовательно, предоставляет массу ранее недоступного (отсеиваемого издательствами, редакционными коллегиями, теми или иными «художественными советами») материала для «неангажированного» исследователя. Особенно если он сможет отказаться от представлений об авторской атомизации художественного процесса, о замкнутости отдельно взятой человеческой головы, как и о замкнутости и самодостаточности того или иного дискурса.

Иллюзия такой замкнутости и самодостаточности также создается с помощью техник работы с мусором – тем мусором второго вида, о котором старательно не говорят. Это тоже мусор производства (порождения) - новых внутридискурсивных авторских явлений (теорий, открытий и т.д.), старательно обрывающих все «внешние» пуповины, через которые они, зарождаясь, как раз и кормились.

Зона умалчиваемого мусора оформляет себя как зона «личного дела». А о личном не говорят на научных конференциях и экономических форумах.

Я внесла в свои книги так много мусора – например, саму себя, - а точнее ту самую зону «личного дела». («Ну зачем она засунула себя в историю живописи?», «Что она делает в философии тела?»). Мусор данного рода оставляет видимой точку входа в личную жизнь совсем не личных проблем и, как следствие, обнажает механизм их (этих совсем не личных проблем) взаимоподключения. Эта точка нередко совсем не очевидна и берет исток довольно далеко от демонстрируемой части русла дискурсивной реки. Мусором не стоит брезговать – потому что есть тайны, известные только ему. Это очень легко понять, отождествив с мусором самого себя, осознанно пожив немного именно в этом качестве. А ввести себя в исследовательскую книгу – это и значит обдуманно предъявить себя как мусор: «Ну да, я – мусор, но я здесь с вашего позволения немного побуду, хотя бы, чтобы выразить свою признательность Ван Дейку».

Нечто превращается в мусор именно тогда, когда его, использовав , не упоминают, не обсуждают, не показывают, прячут (так внутри гуманного современного социума образуется множество гетто). Даже если мусор «в доме» есть, его убирают подальше от глаз к «приходу гостей» и уж точно не афишируют. Превращение некоего использованного предмета (в том числе и человека) в выметаемый к «приходу гостей» мусор – это табуирование репродуктивных процессов, о которых культура не хочет знать, но в которых она не может не участвовать, без которых ее нет. Мусор высшей категории – тот, о котором молчат все.

А.Б. Но об этом иногда проговариваются те, кому нечего бояться, кроме потери удачи. К сожалению, очень редко. Явку с повинной А.Ахматовой («когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда») зацитировали до уровня штампа публичной риторики. Однако, эта цитата многое объясняет, как говаривал знаменитый сыщик «Коломбо». Продуктивными «свалками» собственного изготовления дорожат и пополняют их совсем не тем, что «возможно, пригодится», а тем, что делает этот сундук активным. Как шутил О.Уайльд – «можно прожить без необходимого, но нельзя без лишнего». Умалчиваемй драгоценный сор – это самое необходимое в ментальном хозяйстве. Именно из него можно извлечь понимание собственной судьбы, потому что нас тянет только к «сору», с которым мы ощущаем родство.

Есть уникальные процессы в личном хозяйстве, по природе не засоряющие среду культуры. Это производство уже упоминавшихся «тел обмена», а еще «тел понимания» (по Мамардашвили) - эфемерность и полная финальная растворимость которых дает им статус экологически чистых созданий. Они появляются «из ничего» в виде призраков и уходят без сухого остатка. Конечно, при грамотном пользовании этой способностью, которая регулируется основным правилом недопустимости объективации служебных созданий. Нарушение правила кончается материализацией призраков в публичном пространстве, которые сразу же пополняют свалку наиболее социально ядовитого мусора. В этом же смысле «чист» и сор, который «умеет» на нужное время становиться гумусом, «ризомой» Делеза с гуляющим центром, внутри которого все ненужное получает загадочную для самого автора свалки способность объединяться во временную систему неким компонентом декора, который стоит того, чтобы назваться фикцией. Фикция – это не встроенная цель, а гуляющий вербальный фокус взгляда, который сам «ставит свет». И то, что мы начинаем при этом видеть, размывает различие между тем, что мы считали нашим неуязвимым внутренним и нашим же ненадежным внешним. И умение изобрести фикции можно отнести не только к разряду средств личной духовной гигиены, но и к искусству экологичного поведения в культуре вообще. Хорошо продуманные фикции дают технологическую возможность перейти от привычной пассивной репрезентации реальности к ее активной инсталляции для предварения признаков будущего своей реальности.

Учрежденные фикции работают приблизительно так, что не экранируют реальность, а увеличивают дистанцию представлений будущего. А большие и напряженные пространства впереди реальности - это координаты частной жизни. И только участие в обустройстве собственного маргинального пространства, где обязательно должно быть запланировано место для личной «свалки», сделает из вас личность. А свалку нужно еще нажить «непосильным трудом», а потом еще поднять ее статус до уровня «лишнего» в смысле Уайльда.

Вера (не конфессиональная, а экзистенциальная) должна толковаться как способ приватизации и поддержки максимального числа фикций, чтобы можно было жить в предельно большом пространстве, в котором весь мусор преображен и светится. Как писал об этом М.Пришвин: «если вам пришла в голову удачная мысль, то и болото процветет». От размеров этого объема зависит жизненная полнота. Религия ограничивает число фикций, но расширяет экзистенциальный объем в посмертные времена, но такая полнота опасна инфляцией посюстороннего пространства, если понимать его только как камеру предварительного включения в предвкушаемую вечность. А между тем рост личности должен быть хотя бы пропорционально сопряжен с габаритами обжитого мира, границы которого образуют как облако завораживающих иллюзий души, так и система упорядочивающих фикций интеллекта. Фикции, как интенциональные образования, не относятся к классу последовательных целей. Это не рациональные и конкретные, а сверхъестественные и абсурдные забросы в неопредмеченные еще времена, в которых можно будет расставить изобретенные вещи, секрет которых так же силен, как природные секреты. Это громадные окрестности того небольшого места, где мы испытываем причуды случайностей и вызываем на себя капризные силы удачи. И пока вокруг этого ринга стоят удаленные аппетитно бесформенные фикции, лексические ловушки для сора ситуации, жизнь кажется достаточно длинной, чтобы можно было насладиться печалями ее краткости и эфемерности. Жить среди этих надежд и любить то, чего не может быть, так грустно и легко. А способ существования фикций таков, что только удаленные на точное расстояние от нашего «сундука» умолчания, они начинают эффективно участвовать в жизни, не приближаясь. Потому что приближение означает кражу жизненного пространства у самих себя. А ведь мы втайне всегда рассчитываем на получение не банально прекрасного и просто нового, а возвышенного и невыразимого, рискованных мистических встреч с реальностью. Остается только следовать почти практическому совету Бодрийяра и, как минимум, «жить за пределами поставленных целей», под защитой фикций ручной работы.

И.Е. Однако, я всегда чувствую себя беззащитной, встречаясь с реальностью все того же прибайкальского черношапочного сурка, надумавшего зачем-то настойчиво присутствовать при нашей беседе. Фикция ли это, и если да, то чьей работы? Вот она, самая мистическая из возможных встреч. С экономикой тела, я имею в виду.

Мы уходим – сурок остается. Вот он!

 

 

 


         < На главную