Ирина Ескевич


СОВПАСТЬ, ЧТОБЫ РАЗМИНУТЬСЯ
На безвестные руины Каппадокии

 

Руины – это причины, пережившие свои следствия.

Александр Буряк

 

Пропасть без вести, сгинуть можно и на виду у всех. Каппадокия не подчиняется логике ни физики, ни метафизики ландшафтов. Каппадокия – роддом биологии гор, которой лишь предстоит стать геологией застывших в ДНК и потому крайне неподвижных видов живой природы. В этом смысле горы движутся куда быстрее антилоп и львов. В ДНК антилопа и лев покоятся могильной плитой собственной отмершей морфологической мобильности. В перспективе тысячелетий все точно такие же антилопы и львы будут блуждать возле горы, успевшей не раз изменить и подкорректировать свою форму.

Мы называем безвестными руины целого ряда туфовых образований прямо в центре знаменитой Каппадокии именно потому, что они вообще не помечены на карте ее поразительных достопримечательностей. К их числу относится небольшой руинированный город (будем называть эту группу некогда обитаемых скал городом) буквально в нескольких сотнях метров на юг от Гёреме.

Этот город минуют, возвращаясь в поселок из знаменитой Розовой долины. Либо оставляют слева по ходу движения, направляясь в Open Air Museum. Возможно, он является восточной окраиной долины Kiliçlar. Или просто пейзажным окаймлением дороги к музею, то на сотню-другую метров отступающим от нее, то почти вплотную к ней примыкающим. Так или иначе он не имеет собственного названия. К нему, как и по нему, если и проложена тропинка, то это тропинка к чему-то другому. Как объекта специального внимания и медитации его в Каппадокии просто нет. Он растворен в ландшафтной массовке на сцене этой инопланетной местности, где солируют Учхисар, Чавушин, Пашабаг, Зельве, Дервент и ряд знаменитых долин: Мечей, Любви, Любви №2, Голубиной, Розовой, Красной (если речь идет о ближайших окрестностях Гёреме). Между тем именно он, наш «город» является сломом (а, значит, пределом, границей) природной каппадокийской программы. Потому что Каппадокия производит впечатление именно осуществленной программы типовой «застройки» - той же самой программы, что без устали повторяет и воспроизводит одну и ту же биологическую форму.

Район конусов, район каминов, район грибов, район складок, район башен, район церквушек, район пирамид, район фаллосоподобных образований, в котором земля беззастенчиво совокупляется с небом и струится невидимая неорганическая сперма, на протяжении веков перемешиваемая ветром с клейким веществом возносимых к богу христианских молитв – возносимых, конечно, чуть в стороне от смущающих праведников приапически-действенных долин любви, которые правильней было бы называть долинами фаллосов. Есть известная доля иронии, но и настоящего откровения в том, что многочисленные внутрискальные поселения, церкви и монастыри христиан располагались в непосредственной близости, словно бы под сенью гигантских каменных фаллосов, вызывающих известное чувство неловкости и желание замолчать их даже у современных гидов по Каппадокии – долины любви не включены ни в один из местных каппадокийских экскурсионных туров. Но о том, что они здесь есть, знают все. Обнаженные органы репродукции неорганической природы, проговаривающиеся о чуде – о сугубо биологическом алгоритме порождения этих невероятных и крайне насыщенных, прямо-таки распираемых диковинными геофактами ландшафтов. Каппадокия так плотно набита различными чудесами, как будто натужилась из последних сил и стремится лопнуть – как слишком спелый гранат. На немного другом плане жизни она, возможно, и лопнула, засыпав всю Поднебесную зернами-семенами своих неидентифицированных следствий. Каппадокия – одновременно мастерская и родильный дом гор. Именно отсюда по поверхности Земли, наверное, и распространяются все горы. Но только после того, как пройдут обработку в лаборатории все того же «нашего» руинированного города.

Горы вообще-то не рождаются, горы образуются. Но только не в Каппадокии. Здесь неорганическая природа соревнуется с порождающей функцией фауны, при которой отдельные туфово-базальтовые единицы отличаются друг от друга лишь настолько же, что и отдельные особи того или иного биологического вида. Каппадокия выросла размножением ряда типовых форм. Конусы, башни, камины, фаллосы, грибы, складки то кучкуются в компании представителей лишь собственного вида, то перемешиваются друг с другом, создавая самые причудливые ансамбли, скрепленные целым рядом промежуточных форм. Классифицировать виды гор Каппадокии все равно что классифицировать виды брюхоногих моллюсков по форме их раковин – между любыми двумя как будто совсем непохожими видами всегда найдется связывающая их цепочка переходных форм, каждая из которых, однако, закреплена ДНК полноправного «отдельного» вида. Вид – всегда переход. ДНК – маркировка перехода. Куда идут (переходят) горы Каппадокии? Указатель выхода из круга детерминированных ДНК природных «видов» – руинированный город. Как обрывистые склоны каменных массивов в форме гигантских и не очень «столов» показывают нам то место, откуда они приходят.

«Столы» и различные их уступы, - еще одна важная особенность каппадокийских пейзажей. На склонах этих «столов» и происходит главная работа природы по рождению таблицы видов Каппадокии. Склоны подразделяются на действующие и холостые, словно бы состаривашиеся, уже после климакса. Специфические «беременные» обрывы можно в достаточных количествах наблюдать в районе «церквушек» Пашабага, да и прямо за околицей Гёреме.

Выставив вперед «животы» готовящихся к рождению (отделению от массива) формообразований, эти обрывы одновременно рождают и пространство для них. То есть форма, вид рождается одновременно со средой собственного обитания. И как только они готовы, форма отделяется от массива, выходит на первый план, вступает в долину. Хотя это выглядит скорее как отступление «стола». А на самом первом этапе – как рассечение (кесарево сечение) его верхней поверхности, образующее узкий каньон, обрывистые стенки которого, порождая формы и пространство, постепенно раздвигаются. Так на месте сечений образуются пространные долины. Так материя демонстрирует свою способность становиться пространством, преобразовываться в него.

Массив, до времени поглотивший форму, скрывающий ее в себе, как раз и поражает полным отсутствуем в себе «свободного» пространства, сплошным, непроницаемым характером материальной заливки. Это материя, поглотившая не только формы, но и места. Здесь становится понятным, почему «темная» хора Платона – это одновременно материя, кормилица и место. Причем это такое место, в которое нельзя войти, в котором нельзя оглядеться. Долины подобны большому миру за рамками «утробы», они позволяют нам видеть формы, одновременно и перемещаясь вокруг них, а самим формам быть. Пространство и форма – близнецы, родившиеся из одной яйцеклетки. При внимательном взгляде они абсолютно идентичны, хоть один из близнецов – лишь возможность другого быть регистрируемым. И пространство и форма зарождаются внутри каменного массива как проявления одной и той же специфической структуры его сопротивления, которую выявляют силой своего воздействия ветер и вода. (Структура сопромата в данном случае и есть ДНК). Долина – это одновременность и единство среды обитания и обитателей. Каппадокия, похоже, не очень согласна с научной историей происхождения материи и жизни на Земле. И менее всего с идеей ее поступательности.

В Каппадокии не вызывает сомнений, что каждая разновидность скал имеет свою ДНК, несомую геологической породой того или иного типа. Каппадокия, помимо прочего, есть точка соприкосновения (и даже совпадения) неорганической природы с миром органических форм. Здесь неорганическая природа уже не представляется предуготовленной средой обитания представителей т.н. живой природы, скорее – наоборот: здесь сама зоология является ограничивающим условием всякой неорганической жизни. Ограничителем становится сама стройная система видов. Этот очевидный в Каппадокии факт утрачивает свою убедительность лишь по мере того, как ландшафт за окном междугороднего автобуса успокаивается обычными хаотически организованными геологическими массами.

«Стандартная» горная местность подобна руинам (она собственно и есть руины предшествующего ландшафта) – с той же, что и в руинах, пропорцией организованности и хаоса, мерцающего изменчивой, гибкой, подвижной и эластичной зародышевой формой, которую наблюдателю предстоит самостоятельно извлечь, опознать и назвать. Видеть (фиксировать) форму – одна из базовых творческих потребностей человека. Для этого форма должна быть не явлена, а лишь несколько выдвинута из хаоса, намечена в нем. Она должна мерещиться (самый отчетливый мир), в статусе почти что галлюцинации – полугаллюцинации, быть может. Быть может, отсюда – из руин, и начинается творческая история форм, начинается любая история, далее расходясь веером физики, химии и органической жизни, в руинах прячущих свой общий корень. Руины - подача формы (как в спорте бывает подача мяча), которую может поймать, зацементировать и отбить обратно в мир лишь удерживающий ее взгляд. Взгляд человека отделим от человека, способен к сторонней объективизации. Эта неочевидная максима подсказывает: это человек удерживает форму взглядом раковин морских и правильных каменных башен, столбов и грибов Каппадокии. Быть может, та невидимая масса т.н. «темной материи» (говорят, около 97% от всей материи по последним научным разработкам), и есть всего лишь клей отделившегося от человека и ставшего независимым от него удерживающего взгляда, материализованного, допустим, в карте звездного неба. Невидимой массой, склеивающей Вселенную, оказывается тогда сам видящий взгляд. Быть может, это мы, отделившись от самих себя, и смотрим массой, которая структурирует мир, потому ее саму и не видим. Быть может, драма Вселенной – это драма зрения, драма множества миров и галактик различных точек зрения, где более сильные и выносливые постановки взгляда закручивают вокруг себя спиралями и шарами более легкомысленные и слабые, где точки зрения, сталкиваясь, сливаются или, напротив, разделяются и разлетаются в разные стороны, как бильярдные шары. Единственное место, в которое мы не можем попасть, – то место, которое мы в данный момент занимаем – самое жаркое, самое раскаленное место на свете. Человек мгновенно сгорит, попав на Солнце, – бессмысленная фраза. Мы перегораем от любой попытки встать туда, где уже стоим. Горы Каппадокии стоят в тождестве ландшафта и таблицы биологических видов. Сдвинув (а лучше – подвинув) предмет, мы видим, конечно, уже иной предмет. И потому так часто не удовлетворены, имея дело не с теми людьми и не с теми предметами.

Неорганические ландшафты производны от органической природы, - нашептывает Каппадокия. При взгляде отсюда они, конечно, – после нее, а никак не до. Горы – производная биологических видов через катарсис руинирования последних, который имеет своим следствием колоссальное удлинение продолжительности жизни. Именно поэтому горы живут несоизмеримо дольше льва, почти что вечно, из копилки этой вечности спонсируя, конечно, и время жизни льва.

Красивая (и тем более сказочно красивая) горная местность вызывает эстетический восторг неуловимо точным значением пропорции хаоса и органического порядка. Поэтому в любой горной местности, в любом горном ландшафте мы предчувствуем, ощущаем, старательно не опознавая, присутствие и ток живого существа. Жизнь пульсирует внутри любого камня. Каждый камень имеет кожу и вены. Красота горных каменных нагромождений - это неправильность «мертвой» природы, прячущая от глаз, но открывающая слепым чувствам гибкое правило своей жизни. Это незаметно и необъяснимо одушевленный хаос, воздействующий сильнее любой гармонии, потому что гармонизирующий иначе несводимые противоположности. Эверест лукав. Горы пониже – еще лукавее. Спортивный интерес (жажда покорения) в отношении гор игнорирует это свойство их характера. Человек покорил все горы (саму биологию гор) только в «нашем» руинированном каппадокийском городе. Лукавство гор – человек, покоривший другого человека, пытающегося покорить саму невозможность первого. В Каппадокии мы находим зародыш практически всего геологического комплекса Земли. Так часто используемый применительно к ней эпитет «инопланетный» лишь подчеркивает ее особый, привеллегированный, вот именно что неземной статус. А наш руинированный город – ворота, через которые инопланетная Каппадокия вступает в земной мир.

Именно по этой «кромке» Каппадокия граничит с большим миром. Войти (или въехать) в Каппадокию можно только здесь. Если мы понимаем под Каппадокией узел (в смысле развязки), в котором совпадают, чтоб затем разминуться, геология, биология и человек, рвущийся к Богу, вгрызаясь в каппадокийские туфовые горы. Бог там, внутри гор. Там же фресковое небо многочисленных каппадокийских внутритуфовых церквей. Внутрискальное, пещерное небо теперь и раскинулось перед нами зримыми формами руинированного города, вывернувшись изнутри вовне. Кто-то говорит, едва взглянув на него: «Печально, грустно» и уходит к прекрасно сохранившимся феноменам «типичной» Каппадокии. Кто-то, напротив, замирает в восторге, предвкушая разгадку самых неуловимых и жарких каппадокийских тайн.

Пароль к разгадке – руины как таковые, в Каппадокии сменившие свой знак. Если обычно руинируются творения рук человека, разрушаясь под воздействием различных естественно-природных процессов, то здесь человек в этом смысле «поквитался» с природой – природные творения в форме чуть выпуклых конусов самым непредсказуемым образом разрушились в результате деятельности человека, без всяких расчетов, наугад выдалбливающего в конусах различные помещения для себя – как бытового, так и сакрального назначения, чреватые множественными сложносочиненными обвалами. Так сломались (руинировались) причинно-следственные цепочки самого процесса руинообразования. И руины вышли из-под юрисдикции вечного соперничества человека и природы, оказавшись парадоксальной формой их взаимопомощи и содружества.

Руины биологически правильных каппадокийских форм есть путь от живородящей биологии гор к геологии их типичного воплощения в руиноподобных скальных массивах. «Необычные» горы Каппадокии превращаются в «стандартные» горы земных ландшафтов при непосредственном соучастии человека, заботящегося исключительно о себе и о собственных связях с богом. Так антропоцентрический эгоизм личной устремленности к божественной жизни оказывается масштабным альтруистическим деянием, осуществляющим перевод органической природы в неорганические формы. Неорганические формы – это услышанные молитвы о вечной жизни, отчаянный рывок в вечность. То же необъяснимое на первый взгляд побуждение движет порой китами и дельфинами, десятками внезапно выбрасывающимися на берег. Многие скальные образования ближайшего к Каппадокии средиземноморского побережья, однако, несут в себе явный след своего органического происхождения – вспененную вязь бутонов-лепестков, капиллярную сеть уже не нужной системы кровообращения, мягкую телесность сгибов и складок.

В нашем же руинированном городе – на этом кладбище некогда практически одинаковых туфовых конусов - мы видим невероятный разгул самых неожиданных и предельно выразительных художественных форм. Балансируя между скульптурой и архитектурой, вытягиваясь шпилем Эйфелевой башни, в основании которой шевелится отяжелевший противовес ее элегантности, или намекая на готический собор, являя взору монумент земного шара в пасти закона всемирного тяготения или статую разворачивающегося гиганта, намечая антропо- и зооморфные фигуры в самых разных драматических позах, эти формообразования не являются, однако, ни тем, ни другим, ни третьим, становясь выражением невыразимых ракурсов и нюансов жизни. Попытка дать им названия тут же уводит в лингвоэксперименты фотографа Тена Сена Хо, вновь актуализующего опыты футуристов: перед нами дклае, ык, швос, мегаэ, ясвр, апоф, а никак не каппадокийский сфинкс.

Руины не поддаются уже имеющимся словам и образам. Руины не повторяются, хоть порой и кажется, что топчутся почти на одном месте. Руины не подчиняются канону, как старательно не подчиняются и хаосу, местами все же берущему над ними верх. Выражение самого невыразимого, руины принадлежат к числу загадочных «переводных» объектов, где совпадают противоположности, и не только чувств.

«Красота неописуемая!». С этим отзывом на цикл фотографий наипричудливейших по форме и раскраске голожаберных моллюсков в блоге одного зоолога соседствует и такой: «Боже, отвратительные какие!». В природе, равно как и в культуре, имеются особые «переводные» объекты, вызывающие двоящиеся своими противоположностями чувства – безусловное восхищение у одних и одновременно бескомпромиссное отвращение у других. Красота, уродство, восторг, грусть и даже шок здесь зашкаливают за собственные пределы и переводятся в свою противоположность. Качества и чувства, соприкоснувшись своими предельно разведенными в реальности точками, переносят здесь в арсенал собственных противоположностей свои свойства. В таких объектах и материализуется, наверное, пресловутое «совпадение противоположностей» Николая Кузанского. Мир таких объектов и есть мир совпавших крайностей, как, например, в планировке города Владимира абсолютно совпадают окраина и центр (протянувшийся вдоль улицы 3-го Интернационала исторический и культурный центр является одновременно и восточной окраиной города – сразу за обрывом и железной дорогой под ним расстилаются луга и леса, по которым живописно петляет река Клязьма). Любое ментальное построение имеет свой материализованный зримый аналог. Мы соприкасаемся с «идеальным» гораздо чаще, чем нам это обычно представляется. Руины (или то, что мы называем руинами) – и есть место встречи и развилки материального и ментального, припорошенное драмой двоящихся чувств.

Моду на руины ввел, наверное, Пиранези. Культура любования руинами базируется одновременно на английском уважении к искусствоведческому факту и пресловутом европейском романтизме. Введя руины в арсенал эстетики прекрасного, руины начали не только активно посещать и зарисовывать, но и строить, имитировать, возводить – в парках и садах поместий, пытаясь углубить и романтизировать их историю, подчеркнуть древность аристократических притязаний той или иной семьи. Любоваться руинами, однако, можно, лишь поставив их в некий возвышающий романтизирующий контекст. Недостаточно древние и окутанные мифологическими преданиями руины нередко побуждают к негативно-протестующей реакции, одной из разновидностей которой является жажда срочного капитального ремонта или же, напротив, быстрого сноса так неприятно руинировавшегося строения. И способность любоваться руинами в этих случаях воспринимается едва ли не как некрофилия.

Руины одновременно - предмет эстетического восторга и источник глубокого расстройства. Руины одновременно - побуждают на себя заворожено смотреть и мгновенно от себя отвернуться. Руины одновременно – это красиво и чрезвычайно грустно. Чуть пристальнее всмотревшись в эту «одновременность», мы быстро увидим ее фиктивный характер. В сущности, говоря «руины», мы имеем в виду два принципиально разных объекта, совпавших в них. И любование одним из них не исключает глубокого расстройства от встречи с другим.

Операции сложения в математике неизбежно сопутствует операция вычитания. Образование руин – творческий процесс, где главным приемом является не прибавление – мазков, штрихов, деталей, элементов, - а именно вычитание. Как, допустим, в скульптуре по дереву или камню из движущегося к завершению произведения вычитаются все лишние куски материала, сквозь которые для скульптора, однако, с самого начала просвечивала будущая форма.

Вычитание как принцип прорастания формы в процессе руинирования некоего «изначального» объекта как раз и подсказывает нам, что в руинах встречаются, наложившись друг на друга, два объекта совсем различной природы. Руинированный «памятник» (уже не важно, культурный или природный) - это сумма того, что от него осталось: например, пять колонн от храма Аполлона в Дельфах, или часть стены со странным каменным яйцом наверху от храма Гермеса в Фазелисе. Руины же как новая форма, проросшая сквозь «памятник», - это сумма всех вычетов, в материальном плане – сугубо отрицательная величина. Руины как новая форма сделаны из точного числа отсутствия материи, из чистой идеальности творящего форму взгляда. Это тот самый случай, когда мы можем наглядно наблюдать саму идеальную форму. Для этого очень важно научиться не видеть храм Гермеса в плачевных развалинах храма Гермеса. Что довольно сложно, а, быть может, и вовсе недостижимо («но храм разрушенный – всё храм»).

Руинированный город Каппадокии, в отличие от вышеназванных сакральных и романтизированных руин, не освящен преданиями и легендами, даже никак не поименован. Он буднично, скромно и незаметно тянет свой век на окраине интереса и внимания каппадокийских туристов. Именно поэтому в нем ничто не мешает нам отделить друг от друга и внимательно рассмотреть два принципиально разных типа объектов, абсолютно совпадающих в нем по месту и времени их презентации.

Сумма вычетов – это значение и конфигурация силы прорастания идеальной формы, способной расчистить под себя плотный материальный массив. Руины прорастают через первоначальный объект, как цветок или дерево прорастают через асфальт, заставляя сам асфальт трескаться и отскакивать целыми кусками. Здесь меряются силой сами материальное и идеальное. Руины же в целом оказываются и местом их совпадения и линией их разрыва. В этой линии как раз и намечен зазор между ними, который по собственной природе не может быть ни материальным, ни идеально-ментальным, в противном случае он не смог бы их различить.

Именно поэтому руины – это мгновенный выход за пределы реальности. Осуществленная невозможность. Здесь реальность смещается относительно себя самой, слегка отступая перед чем-то иным. Любые руины просвечивают инобытием. В том числе инобытием самой судьбы, если судьба – это предписанная нам материально-ментальная история и сущность. Руины – шанс иного мышления, иной жизни. Шанс больше не состоять из материального и идеального, из тела и души. Шанс воссоединиться. Всегда уже использованный кем-то иным во мне. До этого иного как, быть может, самого моего во мне и можно добраться лишь сквозь руины, в том числе руины собственной былой самоуверенности. В руинах есть головокружительно манящая прорезь, которую, однако, невозможно расширить ни пальцами, ни усилием мысли. Быть может, именно потому сквозь эту узкую прорезь так убедительно сквозит.

Неорганической (мертвой) природы просто нет. Любая гора содержит в себе энергию живой органической формы, предпочитая стать омертвевшим сосудом для долговременного хранения жизни. Горы – это самопожертвование природы. Цена резкого увеличения доли смерти в них – это удлинение жизни как таковой. Здесь снова работает правило сотрудничества операций сложения с операциями вычитания. Вычитание суммы жизни при образовании гор через руинирование и омертвление органических форм дает на шкале положительных величин резкий прирост времени жизни «остатка» данной математико-биологической операции – органической жизни как таковой. Так образуется биологическое время – в качестве специфического места развития любого из живых организмов, а также схемы их преемственности. Омертвляясь, горы безмерно длят не себя, а суммарную продолжительность органической жизни, в которой предки умирают в пользу своих потомков. Как именно они умирают, нам рассказывают «органические» горы Каппадокии, умирающие в руинированные формы обычных гор, – чтобы дать возможность прорасти «идеальному», а вместе с ним и самой душе, чтобы позволить ей быть прямо здесь, даже и не помышляя (не посягая) с ней слиться. Руины – невольные телохранители и место добычи нематериального, то есть собственно жизни. Через них же отлаживается иерархия времени – этого бессменного механизма разминовения, вне которого, однако, не бывает развития – органического, исторического, личностного. Любое развитие осуществляется через руинирование предшествующего жизненного момента. Так, модернизируясь, руинируется облик любого города. Так в подростке руинируется ребенок. В начале были руины. И неизвестно, уместен ли здесь вопрос: «чего?»

 

 


         < На главную


К списку статей>