К обсуждению


Спрессованные слова


Книга с наглухо склеенными страницами (уже не книга, а такой монолитный кирпич), черный ящик, в котором творится невесть что, - спрессованное слово всегда показывает нам лишь свою обложку, пусть и несколько размытую, говорят, современной философией, да и всей постмодернистской культурой языка. Речь, конечно, идет о некоторых терминах (философии, политической экономии, юриспруденции), впрочем, давно уж ставших самыми привычными словами обыденного языка, но от сопротивления, оказываемого которыми, приходишь порой в отчаяние. Ведь говорить тем труднее, чем отчетливей чувствуешь фактуру, сложноустроенность, да и весьма целенаправленную стратегию таких слов. Реальность, тело, убийство. Или вот другой ряд – истина, женщина, бухгалтерия, соблазн. Слова, конечно, обнаруживают себя в контекстах. Контексты выявляют смысловые гнезда, в которых сами эти слова «сидят». А точнее – стоят. Как тюрьмы. И кто в них заключен? И на какой срок? И зачем? И за что?

Знак, значение, означаемое… Спрессованному слову семиотика даже на руку. Беда началась бы для него тогда, когда речь вдруг зашла бы о знаке и целой комбинации его означаемых, но только не резво разбегающихся по различным частям речи, городам и странам, сферам деятельности, секторам бытия, а отовсюду сбегающихся в сам знак. На месте слова случилась бы настоящая паника. Ведь в семиотике слово выглядит таким, каким ему и хочется представляться – цельнокройным, неделимым, монолитным. И при этом стоящим несколько в сторонке от самого себя, с удовольствием покуривая те или иные свои значения.

Между тем неделимая как будто дальше единица языка – слово – нередко оказывается своеобразным помещением, внутри которого разыгрывается невидимая драма. И легко вплетая такое слово в свою речь, мы позволяем этой драме незаметно распространяться в мире, а спрессованному слову делать свое дело. Точнее – дела. Ведь их у спрессованных слов несколько. И только на первый взгляд это банальное «слияние и поглощение» (хотя, конечно, и слияние и поглощение) - когда более сильное и влиятельное имя существительное втягивает в себя и спокойно переваривает изначально несвойственные ему значения, тем самым и наращивая свою силу, стоимость и мощь. Нет, скорее спрессованное слово предназначено для другого – укрыть некий событийный ряд, далее маркированный уже просто как предмет, в котором теперь не заметны ни участники, ни этапы, ни подробности этого самого события.

Поэтому первое дело спрессованного слова – упаковать, причем именно так, как это рекламируют сегодня продвинутые сервисные компании, специализирующиеся в сфере фулфилмента, – Будду с огурцом, желтое с металлическим, негабаритное с небьющимся. Упаковать и выставить как некую нерасторжимую предметную целостность на самом деле сложносоставный процесс, многоактный спектакль. (Но слово, конечно, не только упаковка, не только фантик. Оно и большая вкусная конфета. В противном случае и не затеялась бы эта игра, не обходящаяся, разумеется, без участия «золотинки», а также некоего «рта»). Соглашаясь не задумываясь использовать такие слова, даже и слегка пошевелив их в смысловых гнездах, мы реактулизируем странные «пищеварительные» истории, внутри этих слов разворачивающиеся. Там, именно внутри спрессованных слов, куда так непросто, да и вообще возможно ли попасть, ведь, кажется, и попадать собственно некуда, и проходит та самая странная разделительная черта, водораздел между разными и порой несовместимыми как будто сущностями. В самом простой форме эту особенность спрессованного слова воспроизводит Иосиф Бродский, не однажды замечая, что слово «человек» весьма незаконным образом распространяется на целую группу совершенно разных «животных». Кстати, абсолютно то же самое происходит и со словом «поэзия», сваливающим в одну кучу по сути своей чрезвычайно разные виды деятельности. Обнаружить деятельность внутри деятельности пытается, например, синкоптический цикл «Профессионалы». А вот в книге «Где и как добывается тело» синкоптика сталкивается с более сложной ситуацией, обнаружив внутри слова «тело» много отнюдь нетелесных и при этом совершенно безымянных в нашей культуре примесей (а точнее нетелесных каторжан), а также разгар самой настоящей завоевательной войны (тело вообще – продуманная завоевательная война). И думаю, проблемы с восприятием этой книги могут быть вызваны в первую очередь тем, что едва мы разводим створки самого слова «тело», заглядывая внутрь него, как привычное словоупотребление встревает той или иной заслоняющей фигурой нашего собственного повседневного языкового мироощущения, возвращая нас в исходную точку, на гладкую и лишь капельку вспотевшую поверхность слова «тела».

Говорить внутри слов и вообще крайне, почти немыслимо трудно. Тем более, думается, читать и слушать. Но самое интересное как раз в том и заключается, что спрессованное слово по-разному выглядит, действует и ведет себя снаружи и изнутри себя самого. Синкоптика и пытается это как-то рассмотреть и показать. Например, как слово «тело» одновременно ведет весьма специальную захватническую войну и пытается ее же скрыть, постоянно переходя от операции первой (упаковка несовместимых на первых взгляд субъектов; ведь слово не предметы упаковывает, а именно субъектов, причем само слово «субъект» относится к спрессованным словам, так что до упаковываемого – а отнюдь не означаемого – нам крайне непросто добраться) к операции второй – заделка швов (упаковка должна казаться цельнокройной, то есть уже почти что не упаковкой, а кожурой какого-то неведомого плода), а затем – к операции третьей: спрессовыванию содержимого с упаковкой. Именно так книга в обложке превращается в обычный строительный кирпич. Мы всегда живем в комнатах, построенных из замурованных в них – и отнюдь не только метафизических – историй.

Вскрытие, распаковка спрессованных слов и есть одна из задач (или приемов) синкоптики.«И первым таким распаковываемым словом будет, конечно, «реальность».

 

 


         < На главную


Читать дальше >