Метафизика денег

Действие 2.
Медитация в японском саду
денежной теории М.Фридмена


9. Деньги и Бог

          «Кругом возможно Бог». - Интересно, что именно постиндустриальная эпоха сполна оценила творчество обэриутов, вынырнувшее, наконец, в большой мир из десятилетий полуподпольного существования. Но еще более интересно, что, признавая невиданное художественное новаторство этой группы писателей, философов и поэтов, их апологеты отказываются выслушать обэриутов по существу. А если и делают такую попытку (Жаккар), то объявляют их эксперимент неудавшимся, даже заранее обреченным на провал, тому же Хармсу приписывая признания следующего рода:

«Хармс, таким образом, относится к той обширной категории писателей, которые, для того, чтобы ответить на великие экзистенциальные вопросы, задавались целью узнать, что сказано тем, что сказано, и которые в свое поэтической практике отважились с тоской ответить: ничего.»[1]

Ничего из того, что обэриутами было заявлено? А заявлено было – русская культура первой трети XX в. и вообще не страдала от скромности – следующее: выход в первую реальность – реальностьсотворения мира – и осуществление в ней самых экстремальных стратегий, в том числе главного чуда сотворяемой реальности – Божьего чуда превращения слова в предмет. Сотворение мира посредством «случаев» про вываливающихся старух? Или наивных приемов встраивания – врисовывания – в текст фиты, так похожей на окно, сквозь которое якобы и вываливаются эти самые любопытные старухи? Как и в случае Малевича (да и в случае Голядкина) здесь поражает вопиющее несоответствие масштабов: заявленной к исполнению задачи и привлеченных для ее решения средств. То есть напротив – никого почему-то не поражает. Занятые исключительно особенностями обэриутской поэтики, зачарованные свежестью, невиданностью, своеобразной красотой и юмором их творческих находок, исследователи их творчества совсем не глядят в сторону навязчивой обэриутской идеи – уверенности в их непосредственном участии в процессе сотворения реальности: день первый, день второй, день третий… и сказал Господь: «Получилось хорошо»…

Между прочим, это второй случай в истории культуры, когда человек открыто претендует на Божий промысел: делать мир в буквальном смысле слова, причем делать его собственными силами. Но где тот павлин и тот слон, которых сделал Даниил Хармс? Где та звезда бессмыслицы, что вправил в ночное небо Александр Введенский? Где те невиданные деревья-вестники, семена которых просыпал из своих текстов в черную жадную землю Яков Друскин? – Их нет. Их нет, потому что мы их не видим. Ведь деятельность обэриутов профинансировал из «Двойника» доктор реальности Руценшпиц – «аптекарями», т.е. нашим согласием не знать, нашим нежеланием видеть, нашей тягой к спокойствию, удовольствию и комфорту, нашей уверенностью в незыблемости собственных прав. Вот только театр жестокости Арто посягает на эти права, жестокий именно обостренностью зрения, обнаженным осознанием повседневного ужаса самых простеньких реальных событий. Он пишет об этом в «Первом письме о жестокости»:

«Не существует жестокости без осознания, без некой прикладной совести. Именно это осознание и придает осуществлению всякого жизненного действия присущий ему цвет крови, его жестокий оттенок, ибо понятно, что жизнь – это всегда чья-то смерть»[2].

Этой смерти и не видно в обэриутском творчестве. Хотя способам смерти и способам рождения посвящено не одно произведение Хармса. Смерть, как правило, выглядит внезапной и невинной. «Однажды Андрей Васильевич шел по улице и потерял часы. Вскоре после этого он умер». Или: «Маша вертела-вертела кассу и вдруг умерла». Рождение – да хотя бы того же Бубнова – выглядит, напротив, как странное и необъяснимое чудо. «Однажды Хню сидела на плите и собирала грибы, которые росли возле нее. Но Фы неожиданно сказал так: Хню, я хочу, чтобы у нас родился Бубнов. Хню: Бубнов? – Да! Да! Вот так и родился Бубнов». А как родилась реальность? Реальность не родилась. Она все время рождается, целенаправленно, вновь и вновь. Если Андрей Васильевич не может жить без часов, то реальность, напротив, не может с часами. Так что для начала обэриуты разобрались именно со временем, выяснив, что сотворение реальности – не событие далекого прошлого, а самое обыденное событие сегодняшнего дня. Нужно только расплести пышноцветье смыслов, оцепивших вход в него. Этой деятельностью они и заняты – не бессмыслицей, а спусканием смыслов из их удерживающих структур, а то – разрыванием, прямым разрушением этих смыслов, выходя таким образом к предельной точке реальности, из которой и становится видно, что сегодня – нулевой день от сотворения мира. И завтра. И вчера. Реальность, в отличие от людей, не стареет. Чтобы быть, реальность вынуждена все время творить себя с нуля. Из чего? И при чем здесь деньги? Миф об этом, обнадеживающе нереальный, нам рассказывает при посредничестве Жана Жене Антонен Арто, и сам невольный участник – донор – этого процесса. Другие действующие лица мифа: обэриуты, Ж.Деррида, Бог-вор, компании TiVo и Best Buy и, конечно, М.Фридмен.

Вкратце миф выглядит так. Реальность всегда творилась и творится из Арто – из каждого Арто. «Как известно, Арто жил назавтра после обкраденности: его собственное тело, собственность и чистота его тела были похищены у него при рождении тем Богом-вором, который сам родился, чтобы сойти за него»[3]. Путь Арто – это непрерывная попытка, перевоспитав свои органы, возродиться. Но «я полагаю, - утверждает он, - что в последнюю предсмертную минуту всегда присутствует кто-то еще, чтобы отнять у нас нашу собственную жизнь»[4]. Не дать Богу-вору сделать это – значит не умереть в минуту смерти.

До рождения он был живой, и сам акт его рождения – насильственного вталкивания, втягивания, впутывания в реальность – акт именно воровской. Но через этот акт в мир рождается, наделяясь его украденной жизнью и творясь из его до-реально живого тела некто Лихтенбергер, как раз и обеспечивающий «аптекарей» собой, - всякий Лихтенбергер, в минуту усталости или депрессии признающийся: «Не могу отделаться от мысли, что я был мертв, прежде чем родиться, и что через смерть я вернусь к тому же состоянию»[5]. Так проясняются слова Жана Жене о священной роли воровства, оплодотворившего шелковую изнанку сотворения. Бог реальности обворовал живое тело, чтобы сделать из него свой мир, но обворованная жизнь проросла в райском саду предательским Древом познания добра и зла. Если первый акт – воровство (а воровство живого тела – убийство, не так ли? или не совсем так?), то Древо и история вокруг него: акт, в котором и зарождается театр жестокости Арто – театр противоборства и осознания, не ведающего страха. И этот театр должен суметь использовать театральное пространство «не только в своих измерениях и объеме, но и, если можно так выразиться, в своей подноготной»[6]. Театр жестокости – это не жестокий (кровопролитный) театр. Это театр подноготной жестокости самой реальности, той реальности, о которой Арто скажет: «Реальность, эти экскременты духа», забывая о том, что реален и сам дух. Но театру жестокости Арто, заявляет Ж.Деррида, суждено никогда не осуществиться. По причине, на которую он торопливо указывает, спеша навсегда закрыть эту тему, в эссе с очень показательным названием «Театр жестокости и закрытие представления»:

«Сегодня нет в мире театра, отвечающего желанию Арто. И с этой точки зрения, не следовало бы делать никаких исключений и для попыток самого Арто. Он знал это лучше кого бы то ни было: «грамматика» театра жестокости, которая, по его словам, должна еще «быть найдена», всегда останется недоступным пределом представления»[7].

Но почему недоступным? Не в силу трагедийности диалектики, перекрывающей доступ к истоку, как говорит Деррида. А может быть и в ее силу, поскольку она остается на службе у реальности. Но так или иначе по той причине, что реальность не хочет показывать подноготную собственного происхождения, ту страшную бездонную пустоту, резервуарами которой она и втягивает в себя жизнь доноров. И она делает так, чтобы мы тоже не хотели видеть ее, не хотели осознавать, как нас сделал реальный Бог (покуда он остается Богом реальности). Для чего и создает особую мощную зону притяжения людских желаний – деньги. Тут же в Раю и создает, откуда и просыпает деньги в мир, одновременно в этих самых деньгах обзаведясь шапкой-невидимкой. Деньги – это искривленный, отведенный, перефокусированный взгляд. Деньги – это невидимый Дух подноготной Бога. Деньги – смещенный центр тяжести реальности.

Той же шапкой прикрыта и обэриутская деятельность, прочищающая проходы в окрестность сотворения реальности, позволяющая «чуду» реальности вновь проклюнуться в мир, «небу» «земле» открыться. И реальность ускоренными темпами переправляется с неба на землю, с «духовных» на «чувственные» этажи. Этой переправе и сопутствует то чудо преумножения хлебов, которое М.Фридмен осознал как денежное чудо. Сделали (напечатали) дополнительных денежных бумажек и внезапно накормили пятью рыбами и семью хлебами всю страну. Чудо, ставшее возможным только потому, что реальность бросила этим бумажкам на помощь реальное обеспечение из других – «духовных» – модусов человеческой жизни. Или вот, пустила реальность свой денежный язык из творчества обэриутов в бизнес – и сам бизнес заискрился чудесами. Чудо даже сделалось сегодня очень действенной маркетинговой стратегией. На мировом рынке появился выводок молодых амбициозных компаний ( TiVo, Best Buy, The Container Store, Washington Mutual), которые мгновенно победили в конкурентной борьбе своих маститых соперников, использовав следующий маркетинговый ход. Как-то так считалось, что нужно давать клиенту реальные обещания, а затем точно и пунктуально их выполнять. В этом – залог успеха, уважения и процветания. Эти же компании стали поступать совсем по-другому. Они принялись давать клиенту не просто обещания, а обещания за пределами возможного. А потом не только их выполнять, но превосходить самые мажорные клиентские ожидания...

Об этом чуде мы еще поговорим. Но прежде заметим следующее. Эксперимент обэриутов удался – но только как бы вдалеке от Хармса, Введенского, Заболоцкого и Друскина. Его завершили обэриуты науки и особенно обэриуты бизнеса. А настоящий обэриут – это тот, кто попал в струю денежного чуда, прильнув губами (ведь и у мысли есть губы, и у действия, в том числе и особенно «практического») к соску материальности реального мира. Губами прильнув, а глазами куда-то в сторону глядя, хоть вроде бы и прямо перед собой. Деньги и Бог – история оптического и гравитационного обмана. Но параллельные рельсы, пересекающиеся на линии горизонта, – обман или истина перспективы? Истина того, что и обманывает глаз?

«… рассказывает о партизанах, находящихся где-то там, в джунглях Южной Америки. Она рассказывает о суверенном «я», как о банде в джунглях, у далеких больничных кроватей, банде, вписывающейся изнутри в какие-то овалы и кружки, и о «мы», как об изнанке Нью-Йорка, Манхэттена, залитого солнечным светом. Вот старая няня показывает ему рукой на пустой колумбарий, вот она учит различать два типа пустых колумбариев как две характеристики, присущие человеческому существу: колумбарий нормальный, прямой, широкий, выражающий безумный характер его, и колумбарий, будто перспективой подхваченный, вдаль отклонившийся или вверх отклонившийся, выражающий ропщущий характер его, пытливый»[8].

О какой перспективе говорит здесь устами старой няни Юрий Лейдерман? Перспективе, подменяющей (или проясняющей) суверенное «я» какой-то удивительной бандой в джунглях, вписывающейся в овалы и кружки, а «нас» - изнанкой солнечного Манхеттена? Перспективе, отклонившей колумбарий (а колумбарий - почти что синоним реальности по Лейдерману и тем более – пустой колумбарий) в сторону от самого себя, колубмарий, как нашу собственную человеческую характеристику.

К сожалению, еще не выписаны законы перспектив: гносеологической, контактной и меновой. Первая как раз и рождается подле Древа и истории вокруг него. Раздвинуть шторки этой перспективы (развести рельсы у линии горизонта собственной головы) и значит, наверное, обнажить, увидеть сцену театра жестокости Арто. Что касается перспективы меновой, то вся эта книга – попытка пробиться сквозь нее.

Перспектива, как известно, – это организация поля зрения и способы поведения объектов, попавших в него. В поле зрения суслик может быть выше жирафа. Но все мы знаем, что на самом-то деле все наоборот. Это свойство всякой перспективы – обманывать глаз. Перспектива – способ скрыться за искажением, уклониться от непредвзятого рассматривания. И поэтому три выше перечисленных перспективы – лишь три денежных ипостаси единой уклончивости реальности. Поскольку деньги, как мы видели уже, – это способ реальности и отдельных ее органов и секторов входить в контакт: с миром и друг с другом; деньги, как мы увидим еще, - это мощный гносеологический аппарат; и, наконец, деньги – банальный способ обмена. Вот это слово – обмен - и обманывает нас (обмен… обман…). Ведь перераспределение, это политкорректное обозначение акта сотворения реальности - но я повторяюсь - отнюдь не обменная процедура. Но именно в меновой перспективе в последнее время наметилась брешь. По мере того, как бизнес, - «искусство делать деньги», - все больше осознает себя в качестве сугубо духовной деятельности, шторки меновой перспективы все чаще разлетаются под дуновением Святого духа предпринимательства. Разлетаются и делают нас свидетелями (и, разумеется, участниками) довольно интересного шоу. В этом шоу деньги уже не представляются в первую очередь средством облегчения, оптимизации и ускорения товарообмена, как им (и нам) диктует это оптика меновой перспективы. Они больше не есть главным образом закономерный результат раздвоения меновой стоимости в каждом акте обмена на относительную и эквивалентную формы, в котором за ними и закрепился функциональный комплекс всеобщего менового эквивалента, в недобросовестности исполнения которого обвинит деньги, кстати, любой самый обыкновенный бухгалтерский баланс (бухгалтерия вообще – интересная форма эзотерического символизма). Ведь баланс показывает имущество всякой компании не только выраженным в деньгах, но составленным – из ценностей в натуральных формах и денег. Богатство то есть не только отражается в денежном зеркале, но включает деньги в свой реальный имущественный состав. А виньетки всеобщего эквивалента… да, все это осталось там, проработанный экономистами филигранный рисунок на ткани занавеса меновой перспективы. Сквозь этот занавес мы и покидаем фридменов японский сад, чтоб увидеть, как работают деньги большого реального мира.

«Большой мир»… Нет, пожалуй, более уклончивого словосочетания. Предъявить нам «большой мир» берутся, например, средства массовой информации. Но они не рассказывают нам о скорописи подводной, невидимой зоны реального мира, в которой и формируются узелки, связывающие общим законом и общим порядком разноцветные, так непохожие друг на друга нити реальности. Самые основательные узелки и завязываются в кулуарах реальности, весьма непоследовательно, там и сям, встроенных – впрятанных - в повседневность. Большие, внутриосновные, события реальности и происходят нередко в этих непритязательных местах, куда и в голову не приходит заявиться журналистам с их микрофонами и видеокамерами. Зато само такое «укромное» место вполне может расположиться прямо средь журнальных полос – в виде, скажем, по-своему злободневной статьи. Сквозь смотровое окошко одной вот такой маленькой «кулуарной» статьи мы и заглянем в «большой мир», - статьи, из которой, однако, довольно далеко и четко… скорее просвечивает, чем видно. Просвечивает, в частности, как становятся на одни и те же денежные коньки и выходят на «лед», чтоб принять участие в показательных выступлениях реальности, довольно неожиданные по составу пары: онтология и предпринимательство; любовь и маркетинговый комплекс; Запад и Восток; шедевры бизнеса и шедевры искусства; законы мышления и законы космоса. Причем объявленная в составе первой пары онтология – это не просто скромное учение о довольно расплывчатом бытии, это скорее само бытие, весьма жестко определенное и действенное: бытие как «великое делание» и многовековая забота философов. И если дело предпринимателя попросту неосуществимо без денег (что очевидно), то, оказывается, и дело философа – бытие – столкнулось (все время сталкивается) с невозможностью без них обойтись. «Абстрактное» бытие и «конкретный» бизнес по ходу дела поменяются костюмами своих эпитетов. В общем танце онтологии и предпринимательства члены пары будут по очереди «вести», - вполне современная европейская пластика, органично положенная на завораживающую музыку древнекитайских мудрецов. Не гибрид, не эклектика – общее для Востока и Запада дело: искусство денег.

[1] Жаккар Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. С.-Пб: Академический проект, 1995. С. 257

[2]Арто А. Театр и его двойник / пер. с франц., комм. С.А.Исаева. – М.: Мартис, 1993. – С.111

[3]Деррида Ж. Письмо и различие / Пер. с фран. под ред. В.Лапицкого. – СПб: Академический проект, 2000. – С. 294

[4] Цитируется по: Деррида Ж. Указ. кн. – С. 294

 

[5] Цитируется по: Деррида Ж. Указ. кн. – С. 294

[6] Цитируется по: Деррида Ж. Указ. кн. – С. 300

[7]Деррида Ж. Указ. кн. С.313

[8]Лейдерман Ю. Олор. М.: Новое литературное обозрение, 2004. – С. 70-71.




         < К оглавлению


Читать дальше >