Некоторые

 

Часть 1.Эффект медузы


1. Нечто новенькое о происхождении медуз

 

- Ничего, кроме реальности, - ужаснулся как-то Жан Бодрийяр [1] (и затем ужасался снова и снова). – Реальное растет, реальное ширится. Скоро весь мир станет реальным. И это будет - смерть.

- Смерть! – Повторив одними губами это слово, Муха от удовольствия даже ноздри своего чуть вздернутого носа раздула (а она вообще-то мечтала иметь нос пряменький такой, что называется греческий) и так громко стукнула книгой о прикроватную тумбочку, что из теплых недр соседней кровати их общежитской комнаты тут же выросла, прямо как одуванчик на тонком длинном стебле, или даже как внезапный ядерный гриб, голова ее подруги (скажем пока так – подруги) по прозвищу Клея. «Интеллектуалки», типа. И дался им этот Плутарх (см. диалог «О букве Е в Дельфах»). Разделение труда было такое: Муха читала диалог (это было вообще-то три года назад, еще на втором курсе), а Клея - способствовала чтению, то есть лениво полулежала в бигуди на клетчатом диване, перелистывая Elle. Но полулежала так многозначительно, что всеми оттенками своей позы комментировала и проясняла для Мухи темные места текста, и имя участвующей в нем жрицы как-то невзначай приклеилось к ней – и Клее нравилось отзываться на это имя.

И вот теперь, хоть Муха вовсе и не окликнула ее, полупроснувшаяся Клея (а Клея все на свете делала именно так – полуслушала, полуговорила, полузанималась любовью – и ее теперешнего бой-френда это, кстати, очень возбуждало), так вот, полупроснувшаяся Клея продолжала держать свою шею совершенно перпендикулярной плоскости одеяла, а голову с широко открытыми миндалевидными глазами развернутой - словно дуло недовольного танка - прямо на Муху, вечно чем-нибудь ей мешающую (например, как сейчас, спать). Вид этой Клеиной головы, недобро раскачивающейся на длинной ножке шеи, в который раз умилил Муху. Как и то обстоятельство, что волосы Клеи были на ночь тщательно убраны под сеточку. Вот в этой «сеточке» Клея была не половинчатая, а вся: чулки со швами – непременно шелковые, брови в ниточку, россыпи драгоценностей, лишь неискушенному взгляду представляющихся дешевой бижутерией, хрустальные флаконы разноцветных духов. Сквозь эти флаконы Клея и смотрела сейчас на Муху с выражением «какого черта?» и при этом, похоже, совсем не видела ее, совсем не обижалась, а очень настороженно разглядывала в воздухе что-то свое, что-то такое, что ее действительно во всем этом ужасно встревожило. Этим-то своим свойством (то есть, в частности, и этим тоже) Клея и завораживала Муху. Она всегда на нее лишь полусмотрела. Зато видела в Мухе что-то такое, что было напрочь скрыто от ее прочих приятелей и друзей, что-то такое, что было не очень понятно даже самой Мухе, что-то такое, что в свое время и заставило Клею взять Муху в оборот. Ведь именно Клея была инициатором их дружбы (или того, что они называли дружбой). Именно Клея захотела жить с ней в одной комнате (и продолжала этого хотеть, несмотря на то, что Муха так часто ей мешала, а нередко и прямо-таки раздражала, до приступов настоящей ярости). Именно Клея расставила их совершенно одинаковые казенные кровати так близко друг к другу, специально при помощи шкафа организовав маленький («А это будет наша спальня») закуток, так что единственным зазором между их спящими головами и являлась эта маленькая тумбочка, где вели нескончаемую борьбу за место под солнцем отряды флаконов Клеиных духов и нарастающие неустойчивыми стопочками книги Мухи. Где-то в пространстве этой борьбы, где-то прямо над тумбочкой, не достигая Мухи, и застрял сейчас взгляд Клеи. И Муха смотрела Клее глаза в глаза, но так, словно актрисе на экране: односторонним взглядом. Смотрела и не могла понять, что же так не нравится Клее в самом воздухе их комнаты, как будто в воздухе этом повеяло какой-то бедой. Мухе, например, все нравилось. Причем нравилось все больше и больше. И она снова с любовью взглянула на книжку Бодрийяра, топорщащуюся повернутым вверх корешком. Из этой книги тянуло сквозняком такой отчаянной надежды… Словно бы вся история этого мира вдруг взяла и выразилась всего одной строчкой, вся умопомрачительная сложность – не менее умопомрачительной простотой. Но прежде чем снова вернуться мыслью к этой так обрадовавшей ее строчке, Муха вдруг сжалилась над Клеей, которой было, очевидно, очень неудобно так долго держать свою шею в столь неестественном положении, и она показала ей рукой, ласково так, как ребенку – ложись, мол, ложись, и тихо добавила одними губами: «Спи, Клея. Все хорошо». И Клея, помедлив секунду-другую, действительно опустила свою голову в приятное тепло подушки и поуютней приноровившись к этому теплу, замерла и даже снова заснула как будто.

Муха между тем, боясь ненароком скрипнуть пружиной матраца, перевернулась лицом к стенке, образовав между ней и собою свое маленькое, личное, недоступное Клее пространство, и беззвучно, только где-то в самой середине своей головы повторила вслед за Бодрийяром: «Ничего кроме реальности [2]. И это будет - смерть». И потом, невзирая на то, что Клея там, у нее за спиной, снова неспокойно завозилась в своей кровати, все там же, в самых недрах своей головы (а куда еще она могла залезть, чтобы не тревожить хрупкий Клеин сон?) многозначительно улыбнулась и прошептала кому-то невидимому прямо в ухо:

- Видишь, как он проговорился. Он теперь все время проговаривается – только слушай и слушай. Вся реальность сползлась и склеилась в одну тесную кучку, так напоминающую медузу. Неспроста в Тихом океане развелось вдруг бешеное количество гигантских медуз – ты телевизор-то хоть иногда смотришь? Дико мешают, говорят, совсем парализовали рыболовство. Этими вот медузами и бросается в нас современная французская философия. Лови и разглядывай, даже думать самим не нужно. А откуда они вдруг взялись, сотни тысяч избыточных медуз? Ты знаешь формулу их реального разрастания? Просто она – молчала. Знала, но молчала. - Здесь Муха сделала длинную паузу, пытаясь как можно четче вообразить себе весь накал, всю мощь, всю горечь этого молчания. Но все, что в итоге выдало ей ее воображение – был только его особый, ни с чем не сравнимый привкус, от которого так жарко-жарко накалялась ее собственная грудная косточка. И чувствуя, как огоньки этого жара побежали по всему ее телу, она продолжала, - Не специального, знаешь, молчания, нет. Специального в нем ничего не было. Просто прямо под прицелом кинокамер и микрофонов (а эта пресс-конференция транслировалась в прямом эфире) Фанни Гольдман, знаменитый на весь мир математик, взяла зачем-то детский каучуковый шарик из коробки, невесть откуда взявшейся на столе, оборвала на полуслове и принялась смотреть на него. Все ждали, когда же она продолжит. Интересно все же. Но она не продолжала. Она рассказывала вообще-то о том, что открытая и описанная ей функция оттянутого возврата (самое грандиозное научное открытие за последние двадцать пять лет) позволяет разглядеть некоторые активные и довольно агрессивные деятельности реальности, скрывающиеся за той самой чертой…(«Спи, Клея, спи. Не дергайся так. Все хорошо. Все мирно и тихо»). И именно здесь она и вытащила из коробки тот самый детский каучуковый шарик. И с тех пор уже три года как не продолжает. «За той самой чертой». Точка. О другом рассказывает, общается, а об этом молчит. И в ее молчании, наверное, и расцветают эти медленные ядовитые медузы, как чужие милости и экстазы на твоем голосе, так старающемся казаться порочным… Во всяком случае в своем последнем интервью она сама почти что призналась в этом. Видел бы ты, какой улыбкой она при этом улыбалась, улыбкой козлоногого сатира в сорок пять зубов и все зубы, знаешь, этакими лопаточками… Это Фанни-то, в свои сорок лет сохранившая в своем облике что-то мило-девическое, гимназическое почти. Этот мягкий и чистый овал лица. Крупноватые чуть припухшие губы. Этот уютный жест, которым она закладывает за ухо, в котором капелькой крови блеснул рубиновый гвоздик сережки, прядь своих гладких блестящих волос. Вот только глаза – совсем негимназические и совсем не в масть – светлые-светлые при темных ресницах и волосах, отливающие всеми оттенками ограненного алмаза. Они то мягко переливаются пастельными оттенками предсумеречной морской воды, а то сверкают так, что больно смотреть – не на нее, а за нее почему-то вдруг делается больно. Но Фанни научилась притушивать и заглушать свой взгляд. Для этого, наверное, и обзавелась таким богатым арсеналом выражений своего лица, что любой актер позавидует. Один комплект ее улыбок чего стоит… Никогда не знаешь, какую именно она сейчас на свет божий извлечет. И вот прямо из улыбки сатира, как из шляпы фокусника, появляется еще одна, капельку пришепетывающая что ли, капельку с неправильным прикусом каким-то. И именно так, примерив своей улыбкой этот чей-то неправильный прикус, Фанни и сообщает всему научному миру, что занята сейчас … да-да, разведением медуз [3]. (О, сколько было комментариев потом! Медуз старательно закавычивали и сравнивали зачем-то с моллюсками Альберта Эйнштейна. Ну ты знаешь, он называл моллюсками особые такие тела отсчета). А она продолжала улыбаться, на этот раз улыбкой кино-дивы, и как ни в чем ни бывало рассказывала о том, что чувствует себя порой огромной кастрюлей, полной чудес и волшебства. Там идет такой интересный процесс… перераспределения что ли. Да-да, именно перераспределения, лучше не скажешь. Ради этого процесса она и выработала в себе – как кто-то вырабатывает дурную привычку никогда не опаздывать на работу – все эти специальные реактивы, разноцветные вещества… (А это интерпретировали уже как формулы новых функций, которые Фанни Гольдман когда-нибудь обязательно опубликует). Вот только, где именно обещает возникнуть новенькая избыточная медуза, она не знает. Откуда поступает к ней новая порция излишнего липкого протовещества. Кто и как поможет сбыться опрометчивому пророчеству Бодрийяра, так активно склеивающему в медузы само себя. Не знает, но уповает. Верит даже. Как ты. Как я.

И, чрезвычайно довольная чем-то, Муха сложила домиком кисти своих рук, заглянула в этот домик и прошептала прямо в него, пустила свой шепот по проводам всех линий жизни, прочерченных на ее ладонях (а она иной раз так пристально разглядывала их, размышляя над тем, чьи же все же они, и на чьей ладони пролегла ее собственная линия жизни): Ха, видишь, что он говорит. – И тут Муха внутренне вся сгруппировалась, потому что каждое следующее слово, которое она скажет, должно быть огромным, как Эйфелева башня, должно быть мощным, как термоядерный взрыв – Так вот. Он говорит (первая Эйфелева башня): Ничего, кроме. Нас то есть, как всегда (вторая башня, выше первой раза в три) - нет. Нас то есть, как всегда, (сразу три Эйфелевы башни) - в упор не видно. Даже Фанни Гольдман, он говорит (взрыв) - нет. – А теперь Муха сбила Эйфелевы башни своих слов, как взвод игрушечных пластмассовых солдатиков, и тихо-тихо, маленькими-маленькими такими буквами сказала, ибо самое главное, - А весь ужас в том, что нас не видно даже нам самим. Но мы - есть. Мы есть, быть может, в каждом из нас. Я не знаю точно, как нас зовут. Потому и буду называть нас просто - некоторыми.

И тут Муха подпрыгнула в своей постели чуть ли не до потолка, потому что:

- Нет, ты дашь мне сегодня хоть немного поспать? – завопила Клея. – Успокойся ты со своими некоторыми, угомонись уже, слушай. Нам завтра к девяти на лекцию по сравнительному языкознанию вставать.

- Неужели я думаю так громко? – удивилась про себя Муха. И покорно выпив двадцать капель валерьянки из рюмки, протянутой ей Клеиной рукой – Клея и себе накапала, вслух пересчитывая каплю за каплей, в своей сеточке на голове и оборчатой, очень короткой ночной рубашке так похожая на царственно-аристократическую цаплю, - Муха и в самом деле попыталась уснуть. Погрезила еще совсем немножко о медузах, подождала, не ответит ли ей чего ее таинственный собеседник, подумала тихонечко-тихонечко о Фанни Гольдман, которой восхищалась до умопомрачения, чуть с филологического на механико-математический факультет не перевелась, чтобы прочитать формулу (поэму, как сама Фанни это называла) ее функции оттянутого возврата, красивыми побегами разветвившуюся аж на три страницы (а Муха чувствовала, что от этой формулы нестерпимо зависит ее собственная судьба – ее, и, наверное, каждого некоторого и да, что ее странная история с Клеей каким-то непостижимым образом имеет к этой функции самое непосредственное отношение) и действительно как-то незаметно для себя, текуче уснула. И именно в этот момент на другом конце города внезапно и резко открыла глаза некоторая Кира Блик, словно приняла у Мухи эстафетную палочку бодрствования.

*Про функцию оттянутого возврата см. в реплике "Музыка состояний" (Раздел сайта "Эссе, реплики").

 

[1]Песни группы «Брест»

Орхидея


знаю, ты засмеешься
и, конечно, оценишь
саму мысль сложить
песню по … бодрийяру


песню не по созвездьям
и не по узорам
выплетаемым воском
на ножках бокалов


песню не по раскладам
твоих сложных пасьянсов
и не по разводам
кофейной гущи

 

песню не по перилам
твоих историй
и не по подножкам
твоих любовей

 

говорят, бодрийяр -
такой модный философ
впрочем, чуточку,
говорят, устаревший

 
нет, он свежий совсем
только с ветки
прямо с утренней дойки
только что из-под пули

 

этой пулей сегодня кто-то очень огромный
умудрился пристрелить в бодрийяре себя самого
причем так интересно, что самоубийством не пахнет

 

бодрийяр – это промах
бодрийяр – это продых
в этот продых ты дышишь
ты – и вдруг дышишь!

 

это раньше нам было
все по пистолету
головою об стенку
все по мертвой петле

 

а теперь вот вдруг сделалось – о милосердие – по бодрийяру

 

зал не хлопает, пусть,
эта песня - тебе одной
прямо с ветки
моя для тебя - орхидея…

 

 

 

[2] Ключевые слова некоторых


Реальность

 

(из разговора Гриши Виннова с приятелем, резко изменившим свою жизнь)

 

Вот смотри, тебе кажется – мерзкая коммерческая структура. Главный показатель – деньги. Главный мотиватор – деньги. К тому же этот ненавистный дресс-код ввели. И вот по отличному офису ты ходишь в отличных ботинках. Реальность? Реальность. Зато ты машину клевую себе купил. В кредит. А хотел кинорежиссером быть. Что ж? Ты стал кинорежиссером. И снял свой первый фильм. О том, как противно по отличному офису в отличных ботинках ходить. Ты вот теперь по фестивальным ковровым дорожкам ходишь… В стильном пиджаке творческой личности. Призы получаешь за то, что так не любил. Реальность? Прости, просто у меня не получилось про реальность ничего объяснить. Реальность – это когда геном человека (чистая биология) абсолютно повторяет по своей структуре (чистая идеология) страшное идеальное государство Платона. А само это государство прямо в наших головах сидит, притворяясь гениальной бизнес-идеей – неважно, в том офисе, в этом фильме или в твоей новой любви. А проблеваться так трудно, знаешь… Особенно, согласись, от генома…

 

 

 

[3]Ключевые слова некоторых


Медуза

(из дневника Мухи)

 

Медуза – очень интересное состояние реальности. Медуза – это когда реальности совсем не стыдно за себя, совсем хорошо. Когда сняты все ее комплексы. А она ведь сама так торопится поскорее от них избавиться. А без комплексов реальность перерастает отличаться от себя самой, превращаясь в упоительно однородную желеобразную массу - блаженствует. О! Медуза - самая красивая и счастливая реальность на свете, которую я знаю. Медуза – это сама Красота!

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >