Некоторые

 

Часть 1.Эффект медузы


10. Выпьем кофе на обратной стороне любви?

 

- Смешно, я разговариваю с тобой сейчас так, словно ты и в самом деле сквозь это уже прошла. Словно бы уже сумела пережечь в себе всю эту вату, еще при рождении в немереных количествах понабитую нам в души. Для чего? А чтобы она притихла, не кровоточила так явно, чтобы не выступала, а болела там, глубоко-глубоко внутри себя, куда даже организм постарался не дотянуть провода своих нервных клеток - эта страшная, всегда свежая, никогда не заживающая рана… Чтоб она онемевшей, словно под вечной кокаиновой блокадой, была. Чтобы наша собственная рана от нас самих благополучно бы и отмерла.

- Да… И чтобы эта кровь не просачивалась сквозь асфальт, не мешала нам так приятно стучать по нему каблуками новеньких красивых туфель. Не выступала сквозь тепленькую, нагретую южным солнцем и слегка припорошенную водорослями гальку, по которой так весело бежать в хорошеньком бикини и с размаху падать прямо в ласковую лазурную морскую воду. Чтобы не выступала каплями кошмара на стенках бокала с новогодним шампанским, ведь Новый год праздник вообще-то – безмятежный, веселый. Кровь! Чтоб не расцветала чудовищными цветами на белых бантиках дочки, которую мы сегодня ведем с букетом в руке и новым ранцем за спиной в школу. Чтобы не пачкала собой наш уют. Не мешала, что называется, получать удовольствие от жизни. Ну там, радоваться каждому дню. Той же природе… Она ведь такая красивая, верно… Ван, это случилось этим летом на Соловках. Там такие красивые заливы, острова. Такие медитативные сады камней, выросших прямо на морском мелководье. Но я…

- Больше не люблю природу, да? И это ты, которая так остро чувствовала всегда…

- Ах, не надо об этом, Ван. Поговорим лучше еще немного о вате[14].

- Ты сама-то понимаешь, о чем именно мы с тобой сейчас говорим?

- Да, о нашей глупой доброте. О нашем бестолковом и таком нечестном, в сущности, человеколюбии. О нашей жалости. О нашем раскаянии, как всегда запоздалом. То есть, в данном случае, - о Фаворском, о Саре. – О, в разговоре с Ваном она почему-то смогла выговорить это слово – «Фаворский». Или это просто сам Фаворский, наконец, превратиался из Него в себя? - Ты ведь думал, в Саре вата тоненькая-тоненькая такая, прямо как вот эта салфетка, как листок папиросной бумаги, которую ты держишь сейчас в руке. Голландский табак? Сверни что ли и мне сигаретку…

- Держи. А в Саре – да. В ней совсем не оказалось ваты. Как, собственно, и раны. Зато так много – во мне. Как ты верно заметила это… Наша жалость... Ведь стихотворение Есенина, которое я сегодня проделал с ней – вещь предельно жестокая, верно? Как и то стихотворение без слов твоего собственного сочинения, которое ты уже не первый год проделываешь со своим Фаворским… Стихотворение, которое ты честно называешь словом «любовь».

- Но я в самом деле люблю…

- Не его! Люблю, но не Фаворского. Люблю сквозь Фаворского другое лицо и, конечно, другие лица. Так хочу к ним сквозь Фаворского пробиться….

- Но он хороший по-своему. Он не заслужил…

- А разве Сара заслужила с моей стороны именно такое к ней отношение? Но весь ужас в том, что я буду продолжать делать это с ней. Просто не могу уже остановиться. Просто снова, ты не поверишь, нестерпимо этого хочу. А она, бедная, даже не поймет, чего именно… А, впрочем, возможно, и бедной себя считать не будет, а даже счастливой где-то. Еще бы! Ведь я буду первым в ее жизни мужчиной, которого она сама бросит.

- Бросит тебя? С чего ты взял? Да она привяжется к тебе как кошка к приютившему ее дому.

- Ты недооцениваешь Сару, Кира. Ее уникальные аналитические способности. Сара - мой счастливый билет (а точнее – наш, ведь все, что мы делаем – делаем потому что это друг для друга, для себя бы одного и в голову не пришло; все, что происходит с каждым из нас, происходит только потому, что это завязалось между нами всеми). Так вот, и не желая этого, быть может, она просветит меня насквозь. Какими-то своими особенными рентгеновскими лучами. И очень быстро обнаружит темные пятна, плотные злокачественные опухоли. Нерастворимый – лишний, чужой, немедузовый – осадок меня в себе. А от всего немедузового Сара всегда торопится (и умеет) освободиться. Я даже уверен, она найдет, кому именно меня передать – «фу, эту чушь, этот бред, эту мерзость – Вана!». Из рук в руки. Как мне мой «Брест» передала. Она – именно она, заметь, и никто другой – освободит меня от ваты. Боюсь только, это может затянуться на годы. Ведь Сара, она… такая, исполнительная очень... Она пока не найдет, кому передать, так и будет со мной возиться. И может случиться так, что и вправду никогда не бросит. С чего я взял, что бросит? С чего я взял, что эта радость в принципе может случиться со мной? Но только ради нее я и удержал милую Сару «ветками». И дальше буду удерживать… До тех самых пор, пока не случится со мной то, что в принципе не может случиться…

- Со мной же случилось… А вообще, я просто не могла бы принять счастье (глупое слово, но все же), если ты, например, несчастлив. Я не могу быть счастливой, покуда всюду напихана эта вата. Лучше больно, чем вата. Лучше ужас, чем вообще не знать. Вот мы говорим – вата-вата, а она такая прочная, прочнее алмаза.

- И именно мы придаем ей эту прочность. Наша доброта. Тебе ведь жалко твоего Фаворского?

- Жалко? Да я плачу, как дура последняя. По ночам, глядя, как он спит. Он раньше часа четыре в сутки спал, не больше… Это аномалия, я понимаю. И на меня сердился, что я соня такая. А теперь вдруг сам полюбил. Знаешь, спит так… Сладко-сладко совсем. Безмятежно до одури. И, кажется, совершенно без снов. А какой смысл спать, если без снов? В трамвае плачу. В метро. Вспомню вдруг – и начинаю плакать. Перебираю в голове мгновения. сценки разные …

- Так что, собственно, произошло?

- Он был огромный, прочный, самоуверенный такой, ну, ты знаешь. Я лично просто залюбовывалась им. Целеустремленный. И всегда добивался поставленной цели. А потом вдруг стал таять, таять, таять и превратился в маленькую такую совсем штучку. С этой маленькой совсем и очень компактной штучкой я сейчас и живу. Впрочем, нет, не совсем так. Не было его, такого постепенного таяния снегов. А было, как бы это получше объяснить. Ведь у него тоже свои бреды, свои комплексы были. Они-то, быть может, и были теми жесткими структурами, каркасом, его способом все время и так разнообразно отличаться от себя самого. Поэтому – и спортсмен отличный: плавание, теннис. И менеджером превосходным стал. И одевается так правильно. И любовник очень продвинутый и техничный. И статьи такие оригинальные писал. Впрочем, мы их почти что вместе писали. Я ведь, знаешь, зачем-то начинала интересоваться всем, чем интересовался он. До фанатизма. Вот и нарывала в этом что-нибудь любопытненькое…

- А он потом себе приписывал…

- Ну зачем ты так?

- Просто знаю это свойство иных людей. С ним поделишься идеей, а наутро он тебе же вдруг и рассказывает, какая ему тут идея обалденная в голову пришла. И ты смотришь на него и понимаешь, что он действительно не помнит вчерашний разговор, искренне верит, что идея именно к нему в голову пришла. Для таких людей почему-то очень важно, к кому именно в голову пришла идея. И мне кажется, Фаворский из таких. Все твои идеи приходили именно ему в голову…

- А ты знаешь, ведь именно так и было. Он не воровал идеи, нет. Это ты зря. Но они ему вот именно что сами приходили в голову. В том-то вся и беда. Услышать идею – это одно. А вот заполучить ее в своей собственной голове – совершенно другое. Сколько мы слышим вокруг классных идей, но они почему-то вовсе не приходят потом к нам в голову.

- Принято. Фаворский был не таким…

- И идеи эти постепенно расшатывали его комплексы. Он становился все более раскованным, свободным, неотразимым. А мне так хотелось, чтобы ему было совсем хорошо. Он хотел, например, секса втроем. Почему нет? Пожалуйста. Он хотел заводить любовниц (это года два назад началось). Ради Бога! С условием, конечно, чтобы все это во всех подробностях потом мне рассказывать. И чтобы я была в восторге от этих подробностей. А я, ты не поверишь, и правда, была. Единственное, чего я дико боялась, что он меня бросит. Уйдет к какой-нибудь из этих юных студенточек (он тогда еще преподавал на полставки) или стриптизерш… Ведь в отличие от Сары Фаворский вовсе не исполнительный. И никому меня из руки в руки передавать не собирался. А мне нужно было его удержать. Мне нужно было, чтобы именно в моих руках ему все лучше и лучше делалось. И ведь – делалось. Посмотрел бы ты на него тогда! И как-то постепенно он перестал от себя отличаться. Как бы это сказать? Он был просто блестящ! Великолепен! У него появилось и все развивалось совершенно неотразимое чувство юмора. Он становился таким, каким, наверное, всегда быть хотел. Самым-самым. Во всех отношениях. А потом… Он словно нашел положение, в котором ему было по-настоящему хорошо. И пытался именно в этом положении удержаться. И на его лице все чаще стало появляться одно такое интересное выражение лица. Ну, как будто он именно сейчас и очень вкусно кончает. Везде появлялось. Скажем, когда он машину новую себе выбирал. Или мебель в нашу новую квартиру. А то прямо на совещании в его компании. Предложит интересное решение, а сам просто кончает от него. Опять плохо говорю. Он стал каким-то однородно-безупречным, классным буквально во всем. Но эта-то однородность и сыграла с ним злую шутку. Однажды, я отлично помню этот вечер. Не знаю, кто из нас двоих выдернул эту пробку. Но вся эта однородная, желеобразная…

- Медузовая[15], да?

- Ну, медузовая, допустим. Да, ты правильно сказал. Как медуза[16] тает на солнце… И осталась эта маленькая штучка… Все хочу бросить, уйти, но как-то рука не поднимается. То есть он по-прежнему, конечно, и рослый, и красивый, и умный… Но…

- Больше не резиновый, а жалкий, бесцельный, неплотный совсем. Медуза, медуза! Просто ты пролюбила его насквозь.

- Ой, не говори так.

- Буду-буду. А ты – слушай. Ведь ты – именно ты – так хотела своего «мальчика Мишу», наконец, разглядеть, узнать, увидеть. Узнала?

- Да, Ван. И именно тогда все узнала про рану… И что они там делают в этой ране… И про вату… Вот. Кажется иногда, совсем мало ее осталось. А – пожалуйста… нескончаемая какая-то… Эта рана, Ван… Я только чувствую, а не знаю. Но есть кто-то, кто знает, кто по-настоящему может рассказать, описать…

- Зеркальце в сумке есть?

- Да, конечно.

- Тогда достань помаду и накрась, пожалуйста, губы.

- Ну что, так лучше?

- Тебе идет этот цвет. И мне уже не так стыдно… А то я говорю, а ты все бледнеешь, бледнеешь. А теперь уже не кажется, что ты в обморок упадешь от моих слов.

- Нет, Ван. Я и с ненакрашенными губами не упала бы. Так что ты говори, не бойся. Неужели я похожа на человека, за которого бояться нужно? Все еще похожа?

- Вообрази, да. И бояться, как никогда… Бояться все больше.

- Но я дослушать хочу… Я никогда и ни с кем не разговаривала об этом…

- Просто ты пролюбилась через своего Фаворского насквозь. Через ту форму реальности, которая лично тебе «в ощущениях была дана». А тебе была очень мощная форма дана. И такая небезобидная, что дрожь берет… Но ты пролюбилась даже сквозь все его умопомрачительно отточенные (веками, заметь) умопостроения. Потому и погружалась во все его темы с таким фанатизмом и даже отчаянием. И пока ты делала это, - а ты всегда смотрела чуть-чуть вперед, любила сейчас и здесь, но смотрела чуть-чуть не на это, - так вот, из него, словно из огромного бассейна, в котором ты вдруг нащупала дешевую пластмассовую пробку, и вылилась вся эта медузовая вода, та самая, что и делала его таким огромным, таким непреодолимым… Твоя любовь и была – самым настоящим театром жестокости Арто. Это только театроведы ищут и не находят его на реальных сценах… Мы – эта сцена. И мы – спектакль. Вот только зрителей нет в зрительном зале.

- Но, пойми, если б я знала, я бы не смогла это делать… Если б я знала, что с ним такое случится… Что я – я! - это сделаю с ним.

- А тебе бы хотелось, чтоб кто-то другой… Чужими типа руками…

- Ой нет, Ван. Моя работа. Но сознательно я бы это все равно не смогла…

- Не верю. Я-то вот, видишь, могу. А тоже добрым был. Даже и сейчас добрый. Шел по улице, чуть не плакал от жалости к этой глупой Саре. Но надо вытащить вату из раны! Именно она не дает сойтись ее краям. Убери из себя эту жалость. Если уж мы выбираем жестокость, то будем жестокими до конца.

- И что ты мне предлагаешь – совсем убить Фаворского? Он сейчас просто не может без меня…

- Да и никогда не мог.

- Ну зачем ты так преувеличиваешь?

- Я просто обобщаю. И никого ты, черт возьми, к тому же не убиваешь. Ты просто не умеешь это делать – убивать. И твоя любовь – не умеет. Просто есть вещи, которые не выдерживают любви. Растворяются в ее потоке. Сперва вот эта стена, а потом – дальше, квартира за квартирой. Их жильцы и не подозревают о том, что ежедневно кто-то растворяет в своей любви их дом. Шкафы с посудой. И шкафы с книгами. Их домашние хлопоты. Их ссоры. Их драгоценное сердце. И псевдокитайскую вазу. Телепередачи. Задачки по математике. Их золотое обручальное кольцо. Их счет из прачечной.

- Что, девушка, Вы попросили счет? - Кира непонимающим взглядом посмотрела на официанта, под воздействием улыбки которого нормальное осмысленное выражение снова вернулось в ее лицо. Пять окурков в пепельнице. Две пустые чашки. – Вы сегодня грустная какая-то. И совсем одна.

- Да, проблемы всякие … - только и сказала она, для убедительности как-то очень неопределенно и замысловато взмахнув на уровне глаз рукой. - Ну что ж, давайте счет, раз выгоняете. Два американо? Так, кажется? А музыка такая приятная…

- Так посидите еще…

- Да нет, пойду.

И, оставив официанту чаевые размером в третью чашку кофе, Кира вышла в дождь, чтобы отправиться туда, к своему все еще огромному, все еще непреодолимому (вот-вот, и правда – воссияет) Фаворскому. Но прежде Кира поцеловала дождь губами. Улыбнулась сразу всему-всему дождю. Дождю в Бресте. Дождю в Берлине. Дождю в Стокгольме. Дождю на одном древнегреческом острове, названия которого не знала. Дождю в Токио. И даже дождю в Москве пятнадцатилетней давности. А потом прошептала, подмигнув одинокому круглому фонарю на тонкой длинной ножке:

- Так вот почему ты тогда - напрягся! Так вот откуда эта нестерпимая вина?

И, прорвав в себе эту вину резким глубоким вздохом (сразу и много-много воздуха в легкие набрала), Кира вдруг, внезапно задумавшись, села под фонарем на корточки. И по тому, как прямо на глазах раскисла от крупных капель дождя сигарета, которую она попыталась было прикурить, Кира поняла, что так и не раскрыла зонт.

 

 

 

[14]Ключевые слова некоторых

 

Вата

 

(Из разговора мальчика Димы с обожающей его мамой)

 

- Ой, Дима, ты в зиму играешь? – говорит с восхищением мама, увидев сугробы «снега»: на подзеркальной тумбочке, на журнальном столе, на подоконнике, на полу, одним словом – повсюду. Вся комната - в снежных сугробах. В отличие от нормальных мам, ее совсем не расстроило, что сынок опустошил ее многочисленные флаконы с разными муссами, пенками, воздушными кремами (из которых он и устраивал этот «снег»), а весь воздух залил духами, туалетной водой и дезодорантами.
- Я играю в вату!
- И как же ты в нее… играешь?
- Вывожу на чистую воду.
- ?
- Ну, в каждом флакончике так приятно журчало что-то. Я думал, там просто водичка, духи всякие. Хотел ей ради смеха в кота побрызгать. А оттуда вдруг как полезла вата! Знаешь, как я испугался. Вот я и жал, пока не вылезла вся. Пусть лучше здесь будет, перед глазами. Здесь она потихоньку испаряется, исчезает… А я наблюдаю… И что интересно, в одних флакончиках вата есть, а в других нет. И совершенно неясно, в каких есть, а в каких нету.
- Какая… специальная, какая… трогательная игра!
- Ой, мама, подари мне, пожалуйста, на день рождения много-много таких флакончиков. А лучше – все флакончики. Купи все-все флакончики в магазине. Ладно?
Итак, вата – эта специальная и трогательная игра. Чья?

 

 

 

[15]Ключевые слова некоторых

 

Медуза

 

(Из дневника Мухи)

 

Чуть не умерла сейчас. От радости. Дикой. Бешеной. Такое совпадение… Значит, не одна я вижу. Он – тоже. Я имею в виду – Бодрийяр. Купила сегодня новую книжку. Он в ней все про Зло чешет. А Зло заключается якобы в том, что реальность посмела все меньше и меньше отличаться от себя самой, превращаясь в «ад одного и того же». И вдруг - такие слова, и не просто, а вынесенные в эпиграф:

«Медуза представляет собой извращение столь радикальное, что на нее нельзя смотреть, не погибнув при этом».

Смешно, не так ли? Мы вот, к примеру, смотрим – и ничего. Я бы даже сказала – возрождаемся… И поработать на производстве медуз не брезгуем… Самое радикальное извращение? Как бы не так! Единственная надежда…

 

 

 

[16]Песни группы «Брест»

 

Под утро

 

неужели я неожиданно сдох?
неужели лежу без сознания?
медуза лезет мне в ноздри и рот
делает искусственное дыхание

 

меня спасает медуза
меня спасает медуза
меня спасает медуза
SOS!

 

зачем ты выползла на берег?
зачем ты ластишься к рукам?
зачем заглядываешь мне в глаза
слепым подрагивающим телом?
ты вся – ладонь, ты вся - язык,
который липко, влажно лижет
висок, ключицу, шею и сосок
пупок, живот, а вот уже и ниже

 

меня ласкает медуза
меня ласкает медуза
меня ласкает медуза
SOS!

 

«да что с тобой?» - капризный голос
и длинный красный ноготь
слегка царапает мне грудь, потом
выдергивает из нее мой волос
«ну что, очнулся?» - «да, гляди, рассвет
просачивается сквозь войлок ночи» -
«а ты ведь сам это любил,
вот так, под утро, между прочим
меж сном и явью, – говорил
и делал так, ну так, как наяву не очень»
да, между сном и явью я тебя любил,
не зная что она – вот эта, с красным ногтем,
или та, с посеребренным,
теряет ногти в это время суток
и рассудок, становясь медузой
а сквозь медузу можно прикоснуться
хотя бы так, как это делал я - тебе…

 

меня спасает медуза
меня спасает медуза
меня спасает медуза
вот и рассвет
поставил точку между сном и явью

 

«тебе идет этот берет»
«ну да, я знаю»…

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >