Некоторые

 

Часть 2. В режиме летучей мыши


11. Охота на Махаона

 

Первой о летучих мышах заговорила, как всегда, Муха. (Ах, если б Миша Денич, весь запутавшийся в этих самых летучих мышах, мог услышать ее тогда! Но тогда Муха о летучих мышах, к счастью, еще ничего не знала). Ее представление об этих симпатичных тварях, тонким писком которых она любила наслаждаться в прохладном полумраке новосветских гротов, впрочем, зиждилось на одной ошибке. Но именно эта ошибка позволила ей быстро и точно диагностировать первую же летучую мышь, случившуюся в постоянно усложняющемся раскладе ее собственной жизни. А точнее - их с Клеей общей жизни, в которую эта фантастически-педантичная девушка искусно, в каком-то математически-выверенном порядке вплела еще нескольких персонажей, причем каждого – с точно прописанным сводом должностных обязанностей и в аккуратно отмеренной дозировке.

Сперва этих дополнительных персонажей – а в минуты откровенности Клея называла их «компонентами нашей с тобой, Муха, дружбы» - было два (один, впрочем, не прошел испытательный срок и Клея вынуждена была с ним расстаться, отчего он принялся так страдать, что лично Мухе стало его даже немного жалко – но ведь с Клеей в иных случаях не поспоришь). Однако постепенно их число дошло до девяти и на этом числе Клея вдруг нашла нужным резко и безапелляционно остановиться.

Муху поражало поначалу (потом-то она поняла), с какой готовностью все эти молодые люди соглашались на Клеины условия, совершенно не артикулированные, но очень жесткие и определенные. В Клее, и правда, была, как это называют теперь, харизма, очень и очень своеобразная. Но вербовала и зачаровывала их явно не такая банальность как харизма, а что-то другое, какой-то неуловимый, но очень отчетливый внутренний долг, причем у каждого из участников их компании - свой, особенный. Долг, который они только здесь, под руководством Клеи и могли исполнить. Да и Клея вела себя так, словно бы не дружбой занималась, а возглавляла какой-то таинственный боевой батальон, призванный осуществить сверхсекретную и очень важную операцию. Операция эта отчетливо делилась в ее воображении на несколько этапов. И пока все этапы не будут последовательно и безукоризненно пройдены, «батальон» должен держаться тесной сплоченной кучкой, очень натурально «косящей» под обычную студенческую компанию, с тем налетом эзотеричности, которая и вообще подобным компаниям свойственна, особенно если они настоящие. А их компания была, разумеется, настоящей. Потому что каждая настоящая компания – на самом-то деле «батальон», где-то там, в своих невидимых недрах и глубинах. И только в их компании эта «служба» взяла и выступила прямо на поверхность их будней. По единственной причине – сперва на поверхность жизни, прямо как змея из старой кожи, выступила сама Клея…

Так или иначе, остановившись на этих девяти добавочных персонажах и присовокупив к ним («для ровного счета») себя и Муху, Клея заказала одному знакомому художнику «на их основе» особенную колоду, но не из одиннадцати, как можно было подумать, а из пятидесяти трех карт. Так одиннадцать человек породили пятьдесят две «силы» колоды. Куда делась еще одна «сила», пятьдесят третья? Да никуда. Просто карта с изображением Мухи, зеркально отразившейся в саму себя, «силой» не была[17]. В отличие от той, где Муха отразилась в Клею (или наоборот - в зависимости от того, как карта легла). Вот эта карта и была одновременно самой слабой (если Муха в Клее) и самой сильной (если Клея в Мухе) картой в колоде. Она носила название «Шанс». Три карты относились к разряду «Катализаторов». Еще пять были «Инъекциями». Две – «Тенями». Одним словом, интересная, вдумчивая и замысловатая получилась колода. Время от времени Клея раскладывала на картах этой колоды изобретенные ей самой же пасьянсы. И особенно пристально в такие моменты за каждым ее движением наблюдал Глеб, истонченный, но не до жеманности, «интеллектуал», во внешности которого было что-то от молодого, но несколько гипертрофированного в своих доминирующих чертах Набокова.

Глеба, кстати, Клея ввела в их союз одним из последних его «компонентов». И не как предыдущих, а внезапно и сразу. На Махаона они, например, четыре раза ходили смотреть (по инициативе Клеи, конечно), прежде чем позволили и ему к ним самим наведаться: наведаться и как-то постепенно намертво у них закрепиться. О, Махаон! Тень от размаха твоих невидимых крыльев… Клее требовалась зачем-то эта тень. Порой в их компании были слишком солнечно и лучезарно что ли. Свой климат. Свои времена года. Своя перспектива. Свой уникальный пространственно-временной континуум. Вот этот континуум Муха и назвала однажды летучей мышью[18]. Как только впервые заметила его. Ведь летучие мыши, они - как… Они посылают сигналы своего ультразвукового зрения сразу во все стороны ночного мира – их, летучих мышей, обычного рабочего дня. Но окружающий мир отзывается на эти сигналы отнюдь не одновременно. Здесь вступают в игру всякие заслоняющие края, преграды, проходы, впадины, выступы, лабиринты, зеркала, лестницы, цветы, деревья, храмы, заброшенные дома с выбитыми стеклами, трубы, проемы, часовни… То есть - расстояния, отражающие способности, степени отзывчивости, вязкости и восприимчивости… Так сноп вопросов летучей мыши распыляется и дезорганизуется в окружающем мире, прежде чем превратиться в сноп ответов, одновременно настигших мышь, скажем, в точке F. Этот сноп состоит, вообще говоря, из реакций мира (опережающих, догоняющих, отстающих, расслаивающихся, перегруппировавшихся) на вопросы, которые летучая мышь задала из самых разных точек и моментов своего бытия, но этот сноп и есть тот мир, в котором летучая мышь в данный момент находится. Именно этому, уже мало общего имеющему с реальным, миру летучая мышь и адресует свой новый сигнальный сноп. А дальше трансформация, мутация и метаморфоза мира лишь ускоряется, усложняется и принимает все более причудливые и невообразимые формы. Таким образом, всякий раз, срываясь из-под сводов новосветского грота в свой стремительный полет, летучая мышь начинает сотворение нового, все сильней, все головокружительней отличающегося от реального, пространственно-временного континуума. При этом, - вот что главное,- шедеврально ориентируясь в этом совершенно новом и уникальном сплаве пространств и времен, она ни за что не врежется ни в какую реальную преграду, - в отличие от Миши Денича, который в свое время все никак не мог сориентироваться в летучих мышах своего «бреда», запущенного той самой встречей в «Аквамарине», из-за чего и обнаружил, на полной скорости впечатываясь в них, сразу несколько преград, одной из которых была, кстати, совершенно неизвестная ему Клея. Клея, между прочим, отлично помнит этот резкий толчок, начиная с которого… а, впрочем… об этом надо бы по порядку и в свое время… А пока что Муха недоумевает: вот, спрашивается, зачем такую простую задачу – не врезаться в столб или там в скалу – летучая мышь решает столь сложными средствами создания вопиющей пространственно-временной аномалии? Возможно, затем, что эти аномалии не только летучей мыши нужны (ей-то как раз совершенно не нужны). А очень нужны, например, Мухе с Клеей. Клея даже умела усовершенствовать их. Например, набросить тень Махаона на те или другие аномальные аспекты, которые что-то уж слишком отсвечивают, блестят, запускают солнечных зайчиков, искажающих и пачкающих собой вообще-то филигранную картину. И почему-то ей казалось, что в этих дезориентирующих «зайчиках» именно Муха виновата. Тень же помогала ей добиться предельной однозначности и четкости пропорций и линий. Клея вообще не любила беспорядок, даже маленький. Бог мой, Клея, ну кто же ты такая? Но Клея, конечно, никогда не ответит на этот вопрос. Не ответит, потому что сама не знает. Она – действует. Действует – и только.

- Пойдем, я кое-что тебе покажу, - загадочно поведя глазами, как-то говорит, например, Клея Мухе, подразумевая под этим «кое-что» будущего Махаона их компании, а пока что довольно невразумительный «кокон» - Диму Каланчова. – Только ты не торопись с выводами, ладно? И я не буду торопиться. В иных случаях это лучшая стратегия – не делать никаких выводов, не делать даже никаких наблюдений. Ведь можно смотреть и не наблюдая, так?

И не удосужившись поинтересоваться, а хочет ли Муха вообще куда-то тащиться и на кого-то смотреть (мысль, что Муха может не захотеть, в принципе не могла прийти ей в голову), Клея принялась готовить себя к сеансу просмотра «кокона». А точнее, просто одеваться на выход. По комнате тут же заструились шелка, засверкали бриллианты, затомились невидимые жемчуга… Клея, впрочем, в этот раз все это быстро пресекла (а порой процедуры ее одевания превращались в настоящие спектакли). Нет, сегодня она мгновенно и почти не глядя натянула на себя крупносетчатые колготки со швами, очень короткую трапециевидную юбку на бедрах (повисшую скорее на ее остреньких тазобедренных косточках, ведь бедра в случае Клеи – это слишком громко сказано) и маленькую кружевную кофточку с рукавчиками в форме трогательных фонариков. Потом обмотала свою фигуру тремя нитками длиннющих бус и залезла в вышитые миниатюрными зелеными орхидеями черные туфли на высокой, также вышитой орхидеями, платформе. Картину дополняли две гладких блестящих струи волос, которые, разбив их ровным белоснежным пробором, Клея пустила вдоль скул себе на плечи и грудь и этот феноменальный разлет – внешними уголками вверх - ее разноцветных, каких-то инопланетных глаз, один – голубой, а другой – зеленый, прямо как неспелый крыжовник. (Юбка, кстати, и была цвета левого, крыжовникового ее глаза, и даже с крыжовниковыми прожилками). Затем Клея, так сказать, опробовала себя в костюме: капельку сведя ступни носками внутрь, перенесла центр тяжести на одну из своих почти бесконечно длинных ног, другую немного согнув в колене, отчего трапеция ее юбки ушла острым углом вбок, после чего не столько согнула, сколько надломила тонкую руку в направлении пачки сигарет на столе и сложив губы бантиком, вставила в них неприкуренную сигарету, на какое-то мгновение закрепив себя в этой позе. Хороша? Хороша. Помедлив немного, у кончика сигареты вспыхнул огонь. А потом проворная рука Дио, присутствовавшего при сцене «одевания королевы» (все они на море голышом и плавали и загорали, так что совершенно не стеснялись друг друга, даже наоборот, были в курсе каждой татуировки и царапины), засунула зажигалку обратно в карман, а его восхищенные глаза продолжали наблюдать сегодняшнюю метаморфозу Клеи.

Имея фигуру без особых изгибов и выпуклостей, длинную и пряменькую, таким тоненьким высоким столбиком, Клея умела очень изобретательно и разнообразно этот столбик преображать. Сегодня она явно решила играть на длинных ломаных линиях. И неважно, шло это Клее или не шло (ну, конечно, шло, - возмутился Дио), не заметить, не отметить и не заценить Клею было просто невозможно. Девушка она была крайне экстравагантная.

Затеяв свою дружбу с Мухой, Клея была вынуждена начать контролировать и ее гардероб: если уж вместе везде таскались, то должны были как-то и сочетаться друг с другом. Но все эти бусы, браслеты, разноцветные ремешки, кружева, меха и прочая бахрома, мягкие драпировки или, напротив, жесткие контуры вступали в противоречие со строем фигуры и общим настроением облика Мухи. И Клея, к радости своей подруги, махнула на нее рукой. Хочет быть лаконичной и простой – пусть будет. И вот – неизменные джинсы на бедрах, узкие однотонные кофточки, а иной раз - коротенький невзрачный пиджачок. И правда все очень просто. Зато из этой простоты выступало особое очарование Мухи, гибкость контуров ее тела и какая-то акварельная гармония ее лица. Если облик Клеи всегда держался выбранной ей в тот или иной момент стратегии, то Муха как-то вся переливалась – с дивана в позу лотоса на ковер, из смеха в легкую задумчивость, из рук Дио в руки Мицуеси. Внутреннее дискретная, вся сложенная из внезапных и резких порывов, внешне Муха была обворожительно плавной и непрерывной. Единственное, на чем Клея продолжала настаивать – это «интересная» обувь (и непременно на высоких каблуках). В результате Муха перестала сочетаться с Клеей, зато выглядели они вместе как-то естественней. Тем более, что их в общем-то такие разные облики сходились в инварианте их одинакового роста и длинных прямых волос (только Клея свои все время перекрашивала, порой в довольно экстремальные цвета). А однообразие одежды Мухи было той основой, вокруг которой и ветвились причудливые и всякий раз новые ансамбли Клеи.

Впрочем, мало кто из сторонних наблюдателей помнил и воспринимал их вдвоем. Словно бы они существовали в каких-то совершенно разных спектрах. В глаза бросалась и запоминалась либо та, либо та, как будто другой не было рядом вовсе. Чаще, конечно, Клея. Но и Муха тоже. «Эту девушку я прекрасно помню. А вот эту – нет, не припоминаю совсем». Забавный эффект. Получалось, что они-то повсюду вместе ходили, свою дружбу наглядно и даже почти настойчиво миру являя, а вот мир не видел этой дружбы совсем. Такой же неочевидной ему была и вся их компания. Эта группа из одиннадцати человек – на сторонний опять же взгляд – никак не склеивалась в компанию. Так, разрозненные кусочки какого-то никому неинтересного пазла. Это только там, в летучей мыши своего собственного пространства, они держались тесной сплоченной сложноперекрестной гроздью… Но таков закон: вне летучей мыши летучую мышь не видно совсем. И в какой-то момент Муха поняла, что Клея вовсе не выбирает «компоненты» их дружбы. Они приходят к ним сами – вместе со «снопом ответов» (иногда только нужно немного им в этом помочь). Приходят и принимают самое непосредственное участие в формировании новой летучей мыши их общей жизни. И если Клея остановилась на цифре девять, то только потому, что решила закрыть дверь в их нынешнюю летучую жизнь, найдя ее по своему законченной, совершенной и вполне отвечающей ее странным целям.

В общем, сочетаться, соответствовать или как-то еще соотноситься друг с другом они старались только для своих - уже или потенциально. А еще – для отвергнутых своих. Где-то в окрестностях их союза слонялось около пяти человек, не принятых Клеей в компанию, которые между тем очень пристально наблюдали за ними, а для начала – их видели и замечали. Это и вообще была главная внешняя отличительная черта каждого нового «компонента», по которому Муха с Клеей безошибочно его распознавали. Он непременно видел сразу их обеих - Клею и Муху. Причем не отдавал предпочтения ни той, ни той. Его притягивал и завораживал сам их союз. Так что любовью в их компании и не пахло (нельзя же влюбиться в дружбу двух девушек) – за одним любопытным исключением. Любови, конечно, были, но там - на гражданке, на стороне. Даже у Клеи был бой-фрейд, которого она предпочитала называть «своим женихом», раз в неделю отправляясь в увольнительную в его квартиру на Чистопрудном бульваре и с редким стоицизмом перенося устраиваемые им сцены ревности. Ну конечно, один Дио чего стоил! Потрясающе, неестественно красивый юноша, с которого, похоже, и была в свое время выполнена знаменитая статуя позднеэллинистического Диониса, ныне хранящаяся в Лондонском Национальном музее… В обществе Дио (уменьшительное от Дионис) они и отправились смотреть на будущего Махаона их компании.

Первым в небольшой книжный магазин, где проходила презентация книжечки стихов друга Махаона Юры Смирнова, вошел Дио. И впрямь как юный бог. Вошел и принял на себя «девятый вал» восхищенных и даже недоуменных (такое вообще возможно?) взглядов. Красота Дио вмешалась в уютное течение камерного вечера и совершенно по-новому расставила акценты в маленьком помещении, вдоль кирпичных стен которого тянулись книжные стеллажи. Она перебила и смяла впечатление от бледных, полуобморочных стихов (в этом-то и заключалась их прелесть), тихим полупридушенным голосом зачитываемых из новенькой книжки Юрой Смирновым. Юра сразу почувствовал, как внимание присутствующих ускользнуло от него. Ускользнуло оно, так и не прилипнув к ним, и от Клеи с Мухой, вслед за Дио просочившихся в помещение. Очень выразительно, в трех точках надломив свою фигуру, Клея встала у стеллажа с альбомами по искусству, в то время как Муха прямо от входной двери, перламутрово поблескивая кожей, глазами и волосами, перетекла в противоположный конец маленького торгового зальца, где примостилась на краешке почему-то никем не занятого пуфа. В воздухе сразу поселилось ощущение острой актуальности происходящего, - то ощущение, которое стихи Юры отнюдь не вызывали. Между тем Дио постарался снова перевести внимание присутствующих на них, спокойным и очень естественным голосом заметив:

- Очень интересное стихотворение. Вы играете даже не полутонах, а на каких-то восьмых, шестнадцатых долях тона! Можно послушать его еще раз?

Бросив на него благодарный взгляд, Юра принялся по второму разу зачитывать свою шероховато-унылую «Дневную Луну». Но в помещении было по крайней мере три человека, не слушающих его – Клея, Муха и будущий Махаон.

Дима Каланчов отлично помнил этих девушек, которых не раз замечал в коридорах, буфетах и курилках филологического факультета, на этажи которого – хоть и не признаваясь себе в этом – он только для того, чтобы их ненароком встретить, и ходил. Он только не знал, что и они – а точнее одна из них, Клея – заметили и его самого. В нем не было ничего, ровным счетом ничего – он считал – примечательного. И вот сейчас, с двух сторон гипнотизируя его спокойными неотрывными взглядами, эти девушки как будто пытались извлечь из него на свет божий его потайную, скрытую даже от него самого, но явно уже обнаруженную ими примечательную сущность. Он не был к такому повороту событий готов и потому чувствовал легкую панику, наслоившуюся на безусловную радость. Не глядя на них – а сперва он пытался, конечно, взглянуть, но они и не думали отводить от него внимательных и как будто безразличных глаз, отчего он невольно комплексовал и стеснялся – он ощущал их как свою собственную жизнь, от которой он по какой-то неясной причине был отсоединен и вот теперь, похоже… Но нет, посмотрев на него минут так восемь, девушки вдруг удовлетворенно переглянулись и спокойно покинули помещение прямо на середине стихотворения «Извращение №2», утянув за собой и Дио. Что это было? Не померещилось ли ему это все? А девушки эти с некоторых пор и правда мерещились ему повсюду и даже снились порой. И вот сегодня он чуть было не попал в их заколдованное царство… Хотя их маневр остался для него совершенно неясным. И почему-то «Кровь слаще меда!» - еще несколько дней вопил в его голове истошным голосом своих мемуаров юный Сальвадор Дали.

Их маневры на этом, конечно, не кончились (будет Клея понапрасну растрачивать силу своего гипнотизирующего взгляда!) В следующий раз, спустя недели две, они отправились смотреть на уже потрескавшийся местами кокон Махаона в студенческий театр, на генеральную репетицию спектакля, в котором он участвовал. Хорошо, что не на премьеру. А то бы он точно провалил спектакль. На этой репетиции он остро осознал одну интересную вещь: он видит девушек даже не глазами (в зале было темно, да и сели они довольно далеко от сцены), а каким-то другим органом зрения. Видит, даже не глядя на них. Если доминантой взгляда инопланетных глаз был приказ, то акварельных – какое-то вынужденное послушничество. И он почувствовал себя включенным в их игру. Как будто приказ, испускаемый одной, именно через него, как особого рода проводник, транслировался и передавался другой. А в этой другой точно было двойное дно, было что-то едва заметное, что струилось против шерсти приказа. Ему казалось даже («Дима, да что с тобой! Давайте эту сцену по новой!»), что именно в нем и спрятан тот чувствительный локатор, который только и мог уловить какой-то второй (предательский?) подтекст их истории. Господи, какой истории? Он ведь ничего о них не знает! Вот только думает все неотвязней. И одновременно чувствует, как тот самый локатор постепенно поднимается из скрытых глубин его существа, чтобы выйти наконец на поверхность его жизни, расправив свои смятые липкие крылья… Да, точно, акварельная девушка рано или поздно их предаст (о чем сама она, похоже, еще не подозревает. Вот только не проболтался ли уже ненароком Махаон, разворачивающийся в нем? Она ведь явно хочет что-то об этом узнать. Что-то ускользающее от нее – о ней самой. И узнать ей, кроме как у него, кажется, просто больше не у кого)… Предаст, если только они не поторопятся… Если только не опередят… Он удостоверился в этом, когда они принялись смотреть на него в третий раз, как-то ненавязчиво обступив в курилке на факультете. Он так и не смог заговорить с ними. Любая фраза казалась банальной. Но чувствовал он себя уже куда естественней. Они даже пообщались немного – взглядами, полуулыбками, многозначительным прикосновением пальцев через переданную зажигалку… Но для них это был все еще не совсем готовый Махаон. Поэтому они нашли нужным выдержать длинную, почти трехнедельную паузу, прежде чем посмотреть на него в последний, четвертый раз. В кафе, где встретили его почти случайно (хотя как – случайно? в последнее время он очень часто встречался им на пути), зато смотрели очень закономерно. И он, а точнее вылупившийся из него локатор-Махаон, уже уверенно отвечал им длинным взглядом посвященного неофита. Акварельная девушка в тот вечер была крайне бледна и не то чтобы грустна, а скорее печально-таинственна. Накануне Клея провела (совершенно не осознавая, конечно, что делает) второй этап своей сверхсекретной операции, по возможности выскоблив из Мухи то самое предательское второе дно, о котором ей сигнализировал в курилке сквозь трещины в своем коконе их теперешний Махаон. Выскабливала, впрочем, не она сама, а - ласково-преласково и даже капельку подобострастно – Саша Октава, к которому Клея готовила Муху долго и тщательно, но это, пожалуй, отдельная история. А пока, проходя к выходу из кафе мимо столика Махаона, Клея вместо «спасибо» положила перед ним желтый квадратный листок, где архивными чернилами (а она признавала только такой цвет чернил – сине-зеленый, чуть блеклый) был выведен номер их с Мухой общежитского блока. Клея не сомневалась, что уже сегодня вечером он постучит в их дверь. Он и постучал – роскошный, самоуверенный, махровый. Вот так, в четыре приема, Муха с Клеей и вылупили из неприметного Димы Каланчова своего восхитительного Махаона. Прямо как Миша Денич однажды, не догадываясь о том, выбил из Оксаны Киселевой (о, она выстрелила прямо как пробка из бутылки новогоднего шампанского) ту особу, что плененная ей Муха чуть позже и назовет Клеей… Интересно, что случилось это под крышечкой «ничего» - того самого слова, с которого и началась эта книга.

 

 

 

[17]Песни группы «Брест»

 

Подстраховка

 

только не бойся - о чем я?
тебе ведь неведом страх
разве что тот, подкожный
страх никогда не узнать
страх не попасть в их руки
не быть зажатой в кольцо
страх не почувствовать телом
весь их инструментарий

 

смейся-не смейся - ты смеешься так невозможно
то отчаянно-звонко, то щемяще-утробно -
смейся-не смейся, я всегда начеку
там есть такая черта и такая точка
за которыми выдержать просто уже не смогу
нет, смогу, не вмешаюсь,
но знай, я – твоя подстраховка

 

выскабливать из тебя тебя
можно очень по-разному
тот парень в очках
ужасно старательный
очки он, конечно,
снимает на дело
предусмотренное быть сделанным
над твоим телом
предусмотренное любовью
над твоим телом

 

смейся-не смейся - ты смеешься так невозможно
то отчаянно-звонко, то щемяще-утробно -
смейся-не смейся, я всегда начеку
там есть такая черта и такая точка
за которыми выдержать просто уже не смогу
нет, смогу, не вмешаюсь,
но знай, я – твоя подстраховка

 

эта девушка на длинных ногах
говоришь твоя подружка?
что нужно в тебе
этим классным парням
продвинутым и неосторожным?
ты думаешь, просто повернуть
в тебе какой-то там кран
ты думаешь, что без них не сможешь
а ты хочешь сама поворачивать
собственный кран –

 

и прольется вода
и для нас – вода
и для нас – глоток
и для нас – моря

 

но знай, я - твоя подстраховка

 

 

 

[18]Ключевые слова некоторых

 

Летучая мышь

 

(из интервью с Сашей Вереском, лидером группы «Брест»)

 

- Саша, почему вы назвали свой новый альбом «Летучая мышь №3»? Ведь о летучих мышах там нет ни песни, ни даже строчки.
- Просто потому, что каждый наш альбом – летучая мышь.
- В смысле?
- В смысле – по жанру, да и собственно по стилю жизни.
- Любишь ты обескураживать…
- Да нет, почему? Я ведь именно так, своим голосом, своими песнями – смотрю. Мои песни и есть – мое зрение. Запускаю песни в мир – как зрительный луч. По-другому просто не вижу…
- Но песня ведь – скорее результат…
- Ты хочешь сказать – законченный продукт, произведение, блин, вырабатывающееся где-то в недрах моей жизни?
- Ну да. В каком-то смысле…
- Вот в этом смысле я как раз и не работаю, и не живу. Совершенно неинтересно. Если песня дошла (если песня – увидела: что-то или кого-то, без глаз этой песни невидимого совсем), она непременно вернется с сюрпризом – с каким-то смещением, трещиной, легким сдвигом. Из этих вот сдвигов и сложится новая песня... Так что я работаю в соавторстве. Только в соавторстве, заметь.
- Да, но деньги-то, как автор, только ты один получаешь…
- Деньги? Ну да. Знал бы ты еще, за что именно мне их платят. За какого рода услуги и ласки. Впрочем, пусть. Как-нибудь и это переживу. Даже по-своему забавно. Если не брутально…
- Не хочешь же ты сказать, что предпочел бы гастролировать бесплатно?
- Что делать? Гастролировать? Отнюдь! «Брест» даже поднялся недавно в цене. Нам теперь прямо как группам первого плана платят. Так-то!

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >