Некоторые

 

Часть 2. В режиме летучей мыши


13. Еще один несостоявшийся разговор

 

- Итак, ты уверен, что за эти дни, пока ты, так сказать, бессмысленно метался в полубреду по улицам города, произошло нечто очень важное. Причем то, что произошло, отнюдь не лично тебя касается. Быть может, вовсе даже и не с тобой произошло. Ты только в этом событии непосредственно и очень активно участвовал. Почему тебя и возмущает это слово – «ничего». Но тебе совершенно нечего ему противопоставить. Просто потому, что ты не находишь готовых визуальных образов и соответствующих слов. Так?

- Да, пожалуй. Не только готовых, вообще никаких не нахожу…

- Что ж, поищем вместе… Вчера я очень пристально и внимательно наблюдал за тобой.

- Ты? Вчера? За мной?

- Ну да, дорогой Проявитель. Я очень хотел тебе помочь. Но все, что я мог – это только смотреть. Ведь то, что ты делал, требовало особого, какого-то магического мастерства. Ты действовал виртуозно. Правда-правда. Прямо на выходе из мертвой петли беспромашно пикировал в цель. Короче, я увидел их. Сначала ее – твой номер один. А потом – еще троих.

- Мой номер один? О ком ты говоришь?

- А ты не догадываешься, конечно?

- О… Кире?

- Киру ты, извини меня, не делал. Я говорю - твой номер один. Все еще не догадываешься?

- Нет! Вообрази, я вообще ни о чем не догадываюсь.

- Это-то как раз абсолютно нормально. Не догадываться о своей собственной работе – вообще норма всей нашей культуры. И уж ты мне поверь, многие люди просто жаждут даже и не подозревать о своих собственных подпольных делах. Для того главным образом и являются к психоаналитику. Чтоб не свербили, не натирали душу, не шершавили дни, чтоб не мешали самореализовываться – слово-то какое смешное – в жизни. Но ты лукавишь. Твоя ненормальность в том и заключается, что ты – догадываешься, причем уже не первый год. Не просто догадываешься, а хочешь узнать. Но и я хочу узнать. И потому не в меньшей степени твой пациент, чем ты – мой. И «комплекс» у нас один и тот же. За который мы цепляемся, как за единственный спасательный круг. Вылечи нас кто-нибудь от «комплекса» - и все, мы утонули. К счастью, мы неизлечимы. И если чего и хотим – то «заболеть» по полной программе. «Ничего», говоришь? От меня вот даже жена ушла. С тех пор, как я бросил практиковать (если тебе интересно почему, расскажу как-нибудь при случае) и начал жить на пособие по безработице. Фрэнсин говорит: «Не могу жить с человеком, который ничего не делает». А я тем временем и занялся своей настоящей работой. В чем она заключалась? Ты не хуже меня знаешь.

- Ну, ты слишком преувеличиваешь мою прозорливость. И все же, что ты имел в виду, когда сказал, что вчера наблюдал за мной?

Колин выгнул длинным полумесяцем правую сторону губ и с этой не очень приятной полуулыбкой на бледном лице ответил:

- Чувства.

Тут повисла очень длинная пауза, в завершение которой Миша Денич утвердительно кивнул головой (отчего ушла в улыбку и вторая половина губ Колина) и сказал так, словно бы произносил какое-то совсем другое слово – «кабриолет», «вино», «зима», «девушка», например, - но нет, он сказал так, совершенно неожиданно для обоих:

- Чувства.

И весь фокус был в том, что оба не сомневались, что два совершенно разных слова сейчас произнесли. И вовсе не потому, что в одну фонему два разных смысла вкладывали. Просто Колин зафиксировал переднюю стенку фонемы, а Миша нащупал заднюю, вот и все. Просто очень просторная и вместительная оказалась фонема. В итоге они обнаружили себя в довольно большом и интересном помещении и все, что им оставалось, это найти выключатель и включить в этом помещении свет. Поэтому:

- Рассказывай, - нетерпеливо скомандовал Колину Миша.

- Слушай, - приказом на приказ ответил тот.

Как ни странно, Миша повиновался. Только этим и можно объяснить его следующие слова:

- Понятно. Твоя работа – твое «ничегонеделание», так сказать, - заключалось в выращивании некоторых чувств. Ты выращивал чувства, как некоторые кандидаты наук выращивают кристаллы. Как Невеста Марселя Дюшана[20] выращивает свой поцелуй.

В этот момент и включился свет.

- Отлично, - сказал Колин Бэйт, внезапно прийдя в чрезвычайное волнение. – Вот это я и называю – прямо в цель. Сколько у нее холостяков, ты говоришь?

- Девять.

- Вот именно, девять! Их ведь у нее теперь именно девять, ты заметил?

- Ну да, - каким-то потусторонним голосом медиума ответил Миша Денич. – Сразу девять орудий ее стеклянного поцелуя.

- Но у Дюшана нет никакого поцелуя!

- Потому что нет и ее, той, второй девушки стеклянной истории, что обречена никогда не встретиться со своим женихом. У Дюшана ее просто еще не видно. Невеста что ли заслонила ее собой? Но, послушай, ты сказал, «еще троих». Почему же мы говорим сейчас про девятерых?

- Вчера этих девятерых я еще не видел. Они и сегодня только в проекте. О, но она обязательно реализует этот проект, по неясным для нее причинам остановившись именно на цифре «девять». Нет, вчера я увидел только ее, Невесту. Она и есть твой номер один.

- В искусстве, – усмехнулся Миша. – Будешь смеяться, но я по ней даже диплом писал. Чуть не провалился. Сплошной поток невразумительностей. Я три года неотрывно думал об этой работе Дюшана. Мне кажется, Большое стекло и растрескалось оттого, что это я как ненормальный бился об него своей бестолковой башкой. Я и сейчас в нем ничего не понимаю. А больше всего – в ней, в Невесте…

- Она вообще-то Новобрачная…

- Да, так везде написано. Я раньше и сам так думал. Но нет, она все же еще не отошла от дел. А потому пока – Невеста. Которая хочет доделать все это до конца, выполнить, так сказать, свой долг – и спокойно, по-человечески уже зажить. Для нее это - первым делом замуж выйти. За того скучного парня с Чистопрудного бульвара.

- С Чистопрудного бульвара? Невеста Дюшана?

Резонность этого вопроса вывела Мишу Денича, а заодно и Колина Бэйта, из транса, в котором они и обменялись последним десятком фраз. В просторном внутреннем помещении слова «чувства» случилось что-то похожее на короткое замыкание. Одним словом, в нем снова погас свет. Теперь лица собеседников освещали лишь оранжевые конусы сигарет, в моменты затяжек выхватывающие их из темноты, а потом снова их в эту темноту обмакивающие.

- Ну что? – Словно очнувшись, сказал Колин. – Попытаемся разобраться в чувствах?

- В чьих? – Незамедлительно отозвался Миша.

- Ты хочешь спросить, кому или чему на самом-то деле принадлежат чувства, которые мы склонны считать своими?

- Ну да, это чувство вины… Ты ведь знаешь, все началось именно с чувства вины. Непереносимого. Сворачивающего судорогой все внутренности души и тела.

- Но ты не поддался этому чувству, отбрасывающему тебя от цели твоей Одиссеи. Вновь и вновь напарывался на него в себе. Как не поддался и искушению бросить все это, просто уйти…

- Откуда?

- Ну, скажем так - из внутреннего, невидимого города реальности. С которым, а вовсе не с морем – и граничит наш Брест. Города, где и расположен ее собственный Кремль. А в Кремле – тот колодец, из которого реальность и черпает свои силы. Ее исток – кровожадный между прочим. Все мы так или иначе в этом городе присутствуем – незамеченные даже самими собой. Любое наше действие здесь, во внешнем мире, даже самое безобидное на вид, тут же отдается вторым, параллельным смыслом, его иногда еще называют подлинным. В этом городе своя разветвленная инфраструктура. Свои производственные цеха. Свои машины по обработке земли. Ведь твой номер один (непременно в комплекте со своими холостяками) – это просто машина по обработке земли, ты помнишь? Но что служит ей землею? Чья жизнь? Чье сердце? Чьи ночи и дни? Обрабатывая их при помощи раздевающих ее холостяков, машина эта и разражается время от времени бурными интеллектуальными цветениями, что где-то в стороне от нее приобретают вид научных теорий или новых технических приспособлений. Эти-то теории и заставляют нас видеть мир таким, каким реальность нам хочет его показывать. А техника, то есть проверенный и использованный мир, лишь подтверждает достоверность этой иллюзорной картины… Но так или иначе каждый из нас невольный каторжанин. Только каторга эта пролегает ниже, глубже этажей бессознательного и подсознательного. Психоанализ и пробивался так активно на эти этажи, быть может, с целью как можно надежней заделать все выходы и входы. И вот мы во внутреннем городе что-то делаем, работаем. Но навестить себя там, на каторге, не можем. Ни себя, ни других… В город этот, однако, оказывается, все же есть некоторые незаконные пути. И один из них – во всяком случае тот, которым идем я и ты – это чувства.

- «Любовь – это тот, кто любит», сказал как-то Кортасар, помнишь? Если следовать его логике, то «вина – это тот, кто виноват»…

- Не стоит так зацикливаться на чувстве вины. Его функция довольно банальна. Вина – это просто оборонительная тактика реальности, ее самозащита. Она включается, как сигнализация надежно охраняемого банка или ювелирного магазина. Причем аппаратура встроена прямо в сердце потенциального преступника. Очень удобно. Экономит средства и силы. А главное, надежнее системы охраны просто не вообразить.

- И все же ты сказал это слово – «преступник». Потому что это и в самом деле преступление. Ведь сделать то, что я намеревался сделать, пусть и не понимая еще, что именно и зачем, нельзя, немыслимо без того, чтобы ненароком реальность не повредить, не нанести ей рану… Так что эта вина за неизбежное, хоть и невольное преступление...

- Но такое, которое ты еще не совершил. Упреждающий защитный жест. Тем более что вина – слишком определенное, наглядное даже чувство. Из разряда пыток. По этой пытке (оно ведь тоже мне очень знакомо, это чувство всепоглощающей вины) я и ориентировался. Накатило чувство вины ни с того ни с сего – значит я правильно выбрал направление, не сбился с пути. Еще есть второй разряд чувств - поощрения и награды. Чувства – они как регулировщики движения. Сюда можно и нужно. Туда – нельзя. Таких наглядных регулирующих чувств не так уж и много. По части чувств у нашей культуры и вообще поразительно бедный словарный запас. Потому так свежо и звучит «чувство снега» у Хега.

- И вот ты выращивал в себе маленькие, невзрачненькие такие, если к ним не приглядеться, чувства… Чувства-сорняки… Твои проводники…

- Как и ты. Только сами эти чувства у нас с тобой разные. Я хотел – рассмотреть. Ты – сделать. Я бы ничего не увидел, если бы ты не сделал. Ты бы ничего не сделал (то есть каждый из нас снова бы сделал свое обескураживающее «ничего»), если бы я не создал зрительские места, с которых то, что ты делаешь, можно увидеть…

- Так расскажи мне, что ты увидел…

- O’кей. Но сначала мне хочется услышать, что ты чувствовал в эти дни.

На что Миша Денич просто ответил:

- Пас.

- Но мы же не друг против друга сейчас играем! Перед кем ты пасуешь?

Миша в ответ рассмеялся как-то судорожно даже, тремя очередями отчетливых сухих «ха-ха-ха», и только прострелявшись этим странным смехом, ответил:

- Не поверишь - перед Викой Витаминовой! Есть девушка такая одна, работает офис-менеджером в «Аквамарине», я с ней знаком едва-едва. В общем-то довольно простая, обычная девушка[21]. Несколько остроугольная, кристалловидная такая, кубистическая. Любит позлословить. Но ее злословие, я не знаю, - такое авторитетное что ли очень. Я и не думал о ней раньше никогда. Так, «привет-пока». Ну, выслушаю из вежливости парочку-другую ее по-своему даже милых колкостей. Но в эти дни она вдруг взяла и вышла из собственных берегов. Стала вездесущей… прямо как Бог. Я, как перед Богом, перед ней и оправдывался… Даже позвонил ей домой… Нес какую-то сбивчивую чушь… Но как Бог смог отождествиться в моем сознании с Викой Витаминовой, ты случайно не знаешь? И что это тогда за Бог? А Вика тем временем все капала на меня из пипетки своей кислотой. Капала и бесследно в ней растворяла. Эта кислота… Экстраполяция ее беззлобного уничтожающего злословия… Ничего безобидней и представить себе нельзя. И тем не менее… Тебе знакомо, конечно, это чувство? Ну, что тебя нет. Есть так много жизненных обстоятельств, в которых ты просто неосущестим, невозможен, заведомо растворен в неведомых кислотах, стерт, как рисунок мелом на асфальте…

- Ну как же… Одно из наших базовых чувств. То чувство, которое и вынуждает нас за малейшую шероховатость, за крошечную зазубринку нашей недопустимости цепляться. Ведь эта зазубринка в итоге и выводит нас в зоны, где мы не только допустимы – где мы зачем-то необходимы, а потом еще глубже – в те зоны, где мы заведомо живы и есть, в те зоны, что раньше, чем внутренний город реальности… Мои зазубринки, например, укрывались на самом дне не самых красивых чувств… Не самых красивых? Да что там! Если честно, садо-мазохистский комплекс отдыхает… Но ты говорил о Великой Пипетке…

- Ну да… Вика Витаминова и есть то место, в котором нас абсолютно нет, в котором мы безоговорочно недопустимы. И вот она раскрывается спектром самых разных лиц. Странно, что среди них мелькнуло лицо мамы, лицо жены, лицо Будды Бодхисатвы и даже лицо Иисуса. Получается довольно странная вещь. Иисус – лишь один из аспектов… Вики Витаминовой. И я верю почему-то, что именно так оно и есть. Нужно сходить в «Аквамарин», посмотреть на нее что ли… Понять, в чем ее сила…

- Что ж, посмотри. Удивишься очень… Она, кстати, и была одной их тех дополнительных троих, которых ты проявил параллельно Невесте Дюшана.

- Я думал, те трое – парни…

- Нет, девушка, маленький мальчик и старик. А, впрочем, это не имеет большого значения. Пипетка, например… Она ведь в очень разных людях проявилась.

Но до Миши вдруг дошел смысл предыдущей фразы бывшего психоаналитика:

- Что ты сказал? Параллельно Невесте Дюшана?

И только здесь Колин Бэйт согнал с себя длинный острый серп своей странной, словно снятой с безумного лица Артонена Арто, то ли улыбки, а то ли гримасы. В свете этой улыбки-гримасы и продвигалась до этого момента их вообще-то не состоявшаяся беседа.

- Ну что ж, Проявитель. Слушай мою версию происшедшего. Невеста Дюшана – это очень важная деятельность, осуществляемая реальностью в катакомбах внутреннего города. Ты сумел ее там найти, а затем проявить прямо на фотобумагу внешнего мира. Сделать видимой и наглядной в контексте чьей-то конкретной судьбы. Вывел в зону видимости, одним словом. И я уверен, там, подле нее найдется кто-то – пусть не мы, мы обречены не видеть последствий собственных действий, разве лишь косвенно, отчего лично ты и вступишь вскоре в полосу длительной депрессии, так что готовься к новому «черному солнцу» твоей судьбы – так вот, я уверен, найдется кто-то, кто сможет ее узнать и рассмотреть во всех ее обворожительных подробностях. А пока… А пока я просто наблюдал за самим процессом ее проявки со смотровой площадки одного странного тошнотворного чувства, которое я зачем-то не первый год в себе разводил. Я называл это чувство «теплым салом в сахарной пудре». А попадал я в него из особого мления, с которым некоторые женщины – моя бабушка, например, - говорили об Иисусе, о своих религиозных чувствах. То же мление промасливается сквозь иные работы Фрейда. И, наконец, мне доводилось не раз наблюдать его в глазах и пальцах своих пациентов, особенно почему-то в пальцах, которыми они словно бы обласкивали саму атмосферу собственного выздоровления. Это мление сразу подсказывало мне тех, кто излечим, кто уже – независимо от меня – излечивается: самим духом и запахом психоанализа что ли. И к горлу подступала эта специфическая, почти физиологическая тошнота – от самой их готовности выскользнуть из комплекса, намекающего на их деятельность там, во внутреннем городе реальности. А комплексы – они ведь такие причудливые бывают, уникальные… Их бы холить и лелеять… Как надежду… А они своим млением убивали эту надежду. Хотели, чтоб им было уютно и хорошо. Уверенно. Целенаправленно. Беспроблемно. И я – ну что я за психоаналитик после этого, скажи? – ощущал неприязнь к самим подробностям их излечивания, которые и гнездились прямо в размягченных подушечках их пальцев. Мление ведь - результат воздействия некой внешней, разжижающей душу, силы… Словно бы они приняли таблетки какого-то душевного слабительного. И вот теперь их цепкие комплексы так мягко и плавно, лаская толстую кишку их сердец, выходят из них… Нет, я сделал, конечно, несколько попыток осуществить свою терапию комплексов. Я ведь хотел комплексы лечить, а не пациентов от комплексов. Ну и оставил практику, прежде чем меня дисквалифицировали. А «раскисшее сало в сахарной пудре»? К тому времени я уже научился миновать посредников и по собственному желанию оказываться прямо в сердцевине этого чувства. Что я там делал? Просто выжидал, по-видимому. И вот вчера, наведавшись в него – а я совершаю планомерный обход облюбованных и обжитых мной чувств, на сегодняшний день их у меня десятка полтора, больше и не надо, – я и обнаружил, что спектакль в самом разгаре… Даже испугался, что опоздал к началу. Столько лет ждал и вот… - Только здесь Миша Денич заметил, что бледное лицо его собеседника покрылось тонкой, матово поблескивающей пленкой пота, на лбу собравшегося в крупные капли, от которых промокла прядь волос и теперь прилипла к коже острым серпом, нацелившимся в его переносицу. Лицо Колина и вообще производило довольно странное впечатление. Открытое, привлекательное, с правильными и, пожалуй, даже тонкими чертами, оно однако словно бы пыталось аккумулировать в себе (и аккумулировало) заряды каких-то маленьких неприятных, но очень проводниковых выражений. И дело не только в этих безумных «серпах», тем или другим путем пробирающихся в его лицо. Едва заметное и какое-то небрезгливое смещение нижней губы… Капельку не так, чуть-чуть туповатенько, опущенное веко… В другом состоянии и в другое время Миша Денич не преминул бы пристально помедитировать на всех этих интересных особенностях, на том, что и зачем они несли, что именно выявляли своими кожаными наплывами. Ведь именно такого рода лица Миша и находил, что называется, умными. Но сейчас это «умное» лицо заливал не очень умный пот. И совершенно неподвижный, прямо как каменное изваяние, на которое пот ложился, как дождь, Колин продолжал все более взволнованным и диссонирующим с внешним спокойствием его облика голосом, - Эти содрогания… Знаешь, сперва такие мелкие подрагивания – или крупная дрожь – всего существа… Их оказалось не так-то просто вынести… Подрагивания, разразившиеся ошеломляющей, бешеной судорогой… Этой вот судорогой я и смотрел на тебя. Смотрел на твой крик. Всю душу свело от зрительного усилия…

И дальше в «версии» Колина заструился поток поразившей Мишу Денича бессвязности, даже не телеграфной, которую сам Колин, похоже, не замечал:

- Ужас[22] ведь – это крик… Душераздирающий… Ужасней, чем роженица кричит… Глубже, чем сверло бормашины, угодившее в нерв… И что? Затаился. Не дышит. Заслонка в горле сейчас взорвется… Или это без кислорода взорвется сердце? Сердце – это только дымовая заслонка… Но нет… Больше не может не дышать… Слишком давит углекислый газ. Но ведь именно своим дыханием он и выдаст тебе свое присутствие... Ты здесь не один… Ты здесь совсем не один… И вообще, ведет себя так, словно бы не на Поливалентной площади все это происходит. А ведь - очень поливалентно! Очень! И вот – жабры… У всех есть жабры… На случай непредвиденной катастрофы… Они вдруг все задышали - прямо сквозь тебя - этими своими жабрами… Их было много… Мельтешение плотных точек… Водоворот сгустков их невидимых тел… И откуда взялась вода? Откуда так много воды? А вода – потому что жабры… Как же иначе? Маслянистая, шелковистая, густая вода… Они и стали жабрами, которыми дышит в густой воде эта огромная рыба, которую люди зовут Вселенной. Светит во все стороны карманными фонариками своих звездообразных чешуек… Фонарики разноцветные… Прямо как в Новогоднюю ночь. Только цвета всех оттенков твоего ужаса. Его взбрыки и носятся вокруг, как стая летучих мышей… Это просто жабры оторвались от их тел… Обычное дело: живут - здесь, дышат – там. Дышат как бы уже безымянные… Так, без имени, без лица мыши-жабры и бьются – о грудь, о лицо, о плечи… Вдыхают тебя, как кислород. Шумные вдохи их перепончатых тел сыплются на тебя со всех сторон. И хлюпают в воздухе промокшими лапами-крыльями… Что это капает с крыльев, кровь? Совсем не красная, но - кровь… Не выносишь запах этой крови… И больно очень… Болевой шок… Отсюда что ли и темнота? Ничего не видно… Даже откуда - ужас… Исчезло быстрее, чем можно увидеть… Вот только при этом замешкалось чуть-чуть… Да, увидел ужасное что-то… Ужаснее всего, что в принципе мог вообразить… Но что? Уже не помнишь… Еще не видел… Это только ужас впитал и помнит… Ослепший, как царь Эдип… А в левом глазу этого ужаса («Прости меня!»… но нет, она никогда не простит… ведь ты сейчас против воли непоправимо в ней что-то ломаешь… ломаешь ее суставы) – просвет, вздрагивающий комочек крошечной надежды… Острый микроскопический осколок до боли знакомого стеклянного чувства… Звенит, не режет… И вовсе не похоже на кесарево сечение глаз… Такая обычная операция… Но этого зрения ты уже не хочешь… Хочешь, как летучая мышь, смотреть - криком… В твоем крике, оказывается, есть изъян, уплотнение, маленькое, размером с горошину. Злокачественная опухоль в самой структуре зрения жабр, теперь напоминающая почему-то легкие перья Северного сияния… Переливчатого зияния… Там, в конце улицы… По которой ты, оказывается, уже не первый год бежишь. И потому твой крик все никак не может зацепить, захватить ее, и уже вместе с ней вернуться в исходную точку. Она ускользает от тебя – твоим собственным бегом. Остановись. Прошу, умоляю тебя – остановись!!! Но… кто это? О чье тело ты ударился, как летучая мышь? Плашмя ударилась летучая мышь всей твоей жизни? Которая, оказывается, тоже – дышала здесь, в то время как ты пытался жить там… Словно вывела наконец к цели… К пункту разрыва и перехвата дыхания… К Невесте Дюшана? Да. К живой. Отлично функционирующей. Прямо из плоти и крови. Невесте. Дюшана. Не может быть! Нужно откупорить шампанское… Нужно откупорить шампанское… Нужно откупорить шампанское…

Здесь «версию» Колина Бэйта – и этой ли «версии» мы от него ожидали? - вконец заело. Но Миша Денич – а он давно уж покинул кофейню, как и узкий перешеек своего спокойствия, так что Колина, собственно говоря, никто не слушал, – внезапно напрягся и откупорил его… Зашипевшая струя высвобожденной энергии Невесты Дюшана теперь просто обязана была куда-то пролиться. И вот она брызнула – из горлышка той «бутылки», пробка которой поддалась и резво поехала по стеклу… Их, быть может, и несколько, этих «бутылок», кто знает… Просто «нашу бутылку» внимательно и уже не первый день наблюдал некоторый Юн Дэ У, корейский парень с журфака по прозвищу Че Гевара (он целую осень в черном берете ходил и не просто ходил, а – очень; то есть выглядело это так, сам-то он ничего из себя не строил, просто парень был, как говорится, «что надо»). Он-то и видел, как некая преображающая струя брызнула и проявилась прямо на поверхности жизни сумасбродной, но до сих пор как будто закрытой, спрятанной в самой себе, девушки с филфака по имени Оксана Киселева. Именно в этот момент и началась, восхитив Че Гевару, ее стремительная метаморфоза в Клею. И одновременно для некоторых наступил их первый Новый год – первая попытка синхронизации их часов. Но прежде чем ознакомиться с репортажем Че Гевары, побудем еще некоторое время в обществе Миши Денича, правда, на этот раз спроецированного в файл толстеющего и все более одинокого Поля де Жуара.

 

 

 

[20]Ключевые слова некоторых

 

Невеста

 

(из дипломной работы Миши Денича)

 

В общем да. Просто конструкция из стекла, металла, трубочек, пыли. Марсель Дюшан накапливал, а потом использовал эту спекшуюся пыль. Пыль – очень интересный материал. Одним словом, просто знаменитая работа знаменитого художника. Крупненькая Невеста в верхней части конструкции и кучка из девяти «холостяков» внизу. И – трудятся. И – работают. А невеста – спит, но реагирует, разражается цветениями, испускает лучи. А теперь пофантазируем. Чья Невеста? И почему с приданным из девяти холостяков? Одной по-видимому просто не справиться. Не подключиться. Интересно - она подключена, но должна подключаться – снова и снова. Девять добавочных рук. Прямо как на некоторых европейских алтарях, о ней уже, наверное, пророчащих… Как же хочется вытащить ее из стекла, словно моллюска из раковины, выбросить из этого бескрайнего «стеклянного» моря на берег! Она ведь такая жизнелюбивая, такая дышащая. Невеста-заместитель. Невеста «вместо нее». Через нее и подключается (иначе не получается что ли?). Вторая невеста, которой дальше всегда захочется быть первой и единственной. А возможно чего-то совсем другого захочется. То есть не только для своей программы, но и для себя самой. Вот тут-то все и произойдет. Некий слом, сбой – расстояний что ли? Став видимой и наглядной, Невеста со своею задачей просто уже не справится… То есть справится, но несколько переберет… Потому что слишком пристрастится, в общем, как к наркотику… И ведь – один из центральных персонажей! Я хочу сказать – всемирной истории… Вот до чего методичного исследователя фантазия доводит…

 

 

 

[21]Песни группы «Брест»

 

Дозы

 

пятипроцентный раствор еще выносим
он выжигает бородавки, выводит прыщи
конечно, если твой прыщ по какой-то причине
тебе не дорог

 

чуть-чуть покрепче раствор уже съедает твой дым
то есть ты еще куришь, но где же твой дым?
приготовься, короче, скоро будешь курить
без папиросы

 

еще добавим ее – типа, эксперимент -
и вот ты дышишь еще, но странный эффект
больше нет клубов пара с твоих губ
на морозе

 

мороз есть, губы есть, ты живой – пара нет
очень странный паранормальный эффект
ты задумался об эффекте, оплошал и вот
тебя нету

 

то есть жизнь как бы есть и ты как бы есть
только мир продезинфицирован весь
от состава тебя и того, что ты считал
своей жизнью

 

ведь она не в растворе, она сразу вся
а если в растворе – то как алтаря,
не подружка, не невеста, не жена, не мать
и не дочка

 

она – открытый алтарь, она – открытый конверт,
она – открытая вся и кто же, черт побери,
ее зачем-то на нас как пулеметный огонь
открывает?

 

сто процентов ее и сто процентов тебя
ты думал выйдет в итоге где-то вот так -
ты поплавал в арифметике - шестьдесят
на сорок

 

ты ошибся, мой друг, ты не понял расчет
сто процентов ее и сто процентов тебя
это чтобы она, лишь она одна получалась
в итоге

 

ты не знаешь ее, она не знает тебя,
та-та та-та-та та-та, та-та та-та-та та
ты не любишь ее, та-та-та, а она тебя –
тоже

 

 

 

[22]Ключевые слова некоторых

 

Ужас

 

(из разговора Мухи с ее воображаемым ночным собеседником)

 

Ужаснуться этому дню. Самому обычному, обыденному, проходному. У ужаса бывает мелкое, а бывает глубокое дно. Это дно… в общем – да, мы сами. Все мелеющее, мелеющее. И ужасу уже не укрыться в нем. А ужас обожает прятаться, ускользать в страшное, кошмарное, кровавое, во все эти триллеры тепличные, такие уютненькие ужастики. А тут – ужас на детской пеленке. Ужас в холодильнике. Ужас на обычной дружеской вечеринке. Ты не представляешь, как я ужаснулась, когда Саша Октава простенько так сказал: «Я тебя люблю!» и подарил цветок.

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >