Некоторые

 

Часть 2. В режиме летучей мыши


14. Тоже ведь «танец живота»

 

Степень одиночества и растущий живот – где связь? И не только живот. Эти валики на боках, складки на спине, растолстевшие ляжки, второй подбородок. Конечно, его гены в этом смысле не самые благополучные. В его возрасте и в роду матери, и в роду отца толстели все. Но Поль-то знал (об этом и в научной прессе в последнее время много писали), что гены, как выяснилось, детерминированы не только биологически, что они мутируют под влиянием химических процессов, спровоцированных внутренней жизнью человека, спецификой работы его мозга, постановкой и степенью разработанности его чувств. Как и о чем он думает. Что его занимает. Во что он проник. Так что получалось, это сам Поль задал неправильное направление развития своим генам.

Вообще, отвлеченно говоря, толстые люди ему даже нравились (хоть его самого назвать толстым пока что можно было лишь с известной натяжкой). Тот же Диего Ривера, например, эта обворожительная «гигантская мифологическая жаба». Да и сам Поль нравился теперь тем же женщинам, как ни странно, не меньше, чем раньше. Скорее наоборот. И не только потому, что телесный контакт с ним приобрел более всеобъемлющий, плотный, насыщающий добавочной лаской характер. Это и понятно. Если поджарый живот в разгар занятий любовью все время где-то витает, соприкоснулся было и вот снова отлетел, то присутствующий – обнимает, массирует и гладит, особенно бесподобно и возбуждающе – ягодицы. Жаклин все это Полю и разъяснила (там было много всяких подробностей: чтобы чувствовать себя удовлетворенной, Жаклин нужно было не только хорошенько позаниматься сексом, но и обстоятельно о нем поговорить). Но «нравиться в постели» и «нравиться» - совершенно разные вещи, не так ли? Лишние килограммы и отбили в Поле всякое желание вот этим вторым способом кому бы то ни было нравиться. Все более полное и откровенное безразличие к впечатлению, которое он на людей производил, дало неожиданный, впрочем, очень мало занимающий Поля, эффект. Избыток тела вытеснил из него то чувство стеснительности, неловкости, которое он, оказавшись на людях, так часто испытывал. А это очень жадное и прожорливое чувство. Оно поглощает минуты, даже часы, не давая ни на чем, кроме этого чувства, сосредоточиться. И люди вдруг увидели лицо Поля таким, каким его видел разве что монитор его компьютера, страницы любимых книг, инфузория-туфелька из-под линзы микроскопа, а также скалы и море (а Поль по крайней мере два месяца в году у моря проводил, в своем небольшом доме на высоком каменном фундаменте в малообитаемой просторной греческой бухте). Набор выражений этого лица оказался полной неожиданностью для его коллег и знакомых. Как будто Поль провел над своим лицом серию перекраивающих его, преображающих пластических операций. И это «новое» лицо (собственно, всегдашнее его лицо в те отрезки времени, когда он не стеснялся, а жил) привело к тому, что Поля внезапно очень зауважали, а практикантки и аспиранточки принялись повально влюбляться в него, тем ожесточенней, чем меньше это его трогало (если честно, не трогало совсем). Просто так получилось, что, освободившись благодаря прогрессирующей полноте от болезненной застенчивости, в его случае как-то связанной с ощущением самонеидентичности, Поль отвоевал себя у целой армии чувств-оккупантов. Было среди них и такое… Даже не чувство – скорее глупая греза… Почти неотслеживаемая, но все же… Эти «гости» его файлов… Он ведь не верил, что придумал их… А если так, то встреча была возможной… Например, с девушкой 00. Он не знал, что ее Шарлоттой зовут. Но узнал бы, случайно встретив, несомненно. Где-то на дороге, на горной тропинке. Только не в городе. На проселочной дороге в какой-нибудь глуши. И она бы тоже узнала его и увидела таким, каким он – пятнадцать, десять, даже с некоторой натяжкой еще пять лет назад – был. В джинсовых шортах, с золотящейся кожей, с внимательным взглядом из-под длинной неровной челки, с характерной филигранно-ломаной линией скул и подбородка. Подтянутым и при этом надежно большим (крупным-то Поль всегда был). Себя теперешнего на этой дороге представить было немыслимо, просто невозможно. Что и стало для него на какое-то время (глупо, конечно, но все же честнее отдавать себе в этой глупости отчет) синонимом абсолютного, уже непреодолимого, уже беспросветного одиночества. Облик девушки 00, например (и неважно сколько ей лет – двадцать пять или тридцать девять), никаким деформациям не поддавался, разве что оттачивался с годами. Но странное дело. Как только он прекратил влезать, бессознательно просовывая такого «красивого» себя, в жизнь девушки 00 и других своих «гостей», они стали с ним гораздо откровенней. Вот здесь его и накрыла, словно крышка гроба, тень настоящего (а не глупого) одиночества. И этого не скучилось бы, если б Поль не растолстел.

Та же девушка 00 не постеснялась появиться в одном из его файлов такой: бледная кожа с россыпью мелких аллергических пятнышек на скулах, сине-серые провалы глаз, пересохшие губы в чешуйках шелушащейся кожи. В белой грубой пижаме, из широкого ворота которой невыносимо отчетливо выступала тонкая шея с головой, покрытой едва отросшим ежиком волос (в лечебнице развелись вши, вот ее и обрили), она сидела, аккуратно составив плотно сдвинутые в коленях ноги, на краю больничной койки и с новым, неизвестным ему выражением отупелости, от которого с ее лица как будто опали так хорошо знакомые ему черты, отковыривала с чуть отвисшей нижней губы ороговевшие чешуйки, под некоторыми из которых тут же выступала кровь, которую она слизывала вялым языком, обложенным пушистым белесым налетом. Именно под такой вот чешуйкой Сальвадор Дали и обнаружил как-то «огромное небо своего Вознесения»… Но девушка 00 не пыталась ничего обнаружить под ней. Она просто до болячек расковыривала губы, отходя от сеанса электрошока.

«Боже мой, они ее убьют, убьют», - с ужасом подумал Поль. И в этот момент девушка 00 подняла к нему глаза. Это был страшный, провальный, остановившийся взгляд шизофреника. Таким вот взглядом ничего не хотят сказать. Его просто выставляют в вас словно дуло танковой пушки, подавившейся собственным снарядом. Этот гладкий, намертво застрявший металлический снаряд и смотрел на Поля из ее глаз, снаряд, зачарованный новой добычей, которую он не в силах был настичь, разворотить, сломать. Взгляд убийцы, хорошо поработавшего там, внутри нее, и теперь вот ищущего новую жертву. Из глаз шизофреника, вошедшего в депрессивную фазу болезни, на вас смотрит его смерть - живая, жадная, уже снова проголодавшаяся. Под ее взглядом Поль, так озабоченный в последнее время формой своего живота, показался себе жалким ничтожеством.

«Но как же это? Когда?». И живо, в концентрированной форме, Поль восстановил в себе те часы, которые совсем недавно в обществе девушки 00 проводил, завороженный тем нескончаемым мистериальным действом, которое она разыгрывала перед ним в большом антикварном зеркале. Его монитор как бы этим самым зеркалом и был. То есть он видел в нем ровно то, что она зеркалу показывала. То есть его взгляд абсолютно совпадал с ее. И вот они вместе смотрели на жеманного узкобедрого педераста в светлой рубашке, в которого, смыв косметику с лица и гладко зачесав назад мокрые волосы, она на время превращалась. Отчетливо произнося неприличные слова, этот педераст внимательными и гибкими движениями кисти левой руки, запястье которой было обмотано браслетами с тонко позвякивающими монетами, вплетал хорал Баха в кружево своего сквернословия, обращенного, прямо как к предавшему его дружку, к христианскому Богу… Снова и снова этого «дружка» распалял и дразнил, завивая, как волосы на его лобке, божественные музыкальные периоды Баха. Итак, музыка Баха – только волосы на божественном лобке, украсив который тонким кружевом своих слов, педераст присягал какому-то другому, своему, израненному и изнасилованному, Богу. Музыкальные фразы получали в этом кружеве новый разворот, совсем под другими углами в мир впивались, унося по невидимым проводам искорки неприличных слов, так похожих на сигналы тревоги. И их принимали. Конечно же, принимали. А девушка 00 уже превращалась в восточную красавицу, обрядившись в шаровары на бедрах и подведя глаза черными, уходящими к вискам стрелками. Она плотно прижимала ладони к своему капельку выпуклому животу, под которыми он крупно вздрагивал, пытаясь высвободиться – тоже ведь танец живота – и, наконец, высвобождался, почти выстреливал. С него на Поля теперь слепо пялился ее пупок, который она вдруг решала «открыть», пририсовав к нему черным косметическим карандашом исходящие из него во все стороны лучи. И этот открытый пупок обращал девушку 00, ну да, в матерь богов, в колодец нирваны: «Пейте! Пейте!» И Поль пил… Из нее струилось невозможное, почти нечеловеческое тепло, которое пульсировало теперь в районе его собственного пупка и наполняло все существо тем наслаждением, которое впитало в себя и помнит всю невыносимость ужаса и боли, сквозь которые оно только и могло пробиться радостью более не расчерченного на клетки тела, особым заливающим блаженством состоянием, которое уже даже не прозрение, а глубже, жарче, острее прозрения. «Это состояние и есть наш дом», - думал Поль. Но что-то уже отвлекло внимание девушки 00: «Боже, он сейчас…Нет. Нет!» Кто он? Тот, кто отражался теперь в ее зрачках. Тот, кто был в опасности, а быть может и при смерти. И нужно было срочно насыпать в конусы странных белых подсвечников сухие венчики гелихризумов, поджигать, заклинать дым… Нужно было дымом расчистить ему дорогу… И она всматривалась в дым, помешивая в конусах изломанной, в шишках веткой лиственницы и вдруг находя нужным обвести ярко-красной гуашью их контуры. Краска запеклась от огня. Потеки. Красные капли на столе. Сквозь вуали дыма Поль глядел на ее лицо, по которому она размазала черные стрелки «восточной красавицы», словно синяки. Словно в синяках. И дрожала от беспокойства, где-то в сердцевине дыма спрятав от него свой взгляд. И вдруг выдохнула: «Ну всё, всё, пронесло… Хотя… Кто это там, справа?». И одним движением стерев синяки с лица, обратилась в карающего взглядом ангела гнева. О, она работала круглосуточно, девушка 00. И только теперь Поль с ужасом осознал:

- Болезнь… Все это была болезнь.

И не поверил в это до конца. Если честно, совсем не поверил. Слишком отчетливо, осмысленно и правдоподобно все это выглядело. Калейдоскоп по крайней мере восьми образов, которыми она последовательно то осторожно разводила, а то и прямо рвала прочные ткани так называемого здравого смысла – столько слоев, так перекручено, не пробраться, не пробиться.. Но она пробилась. И замерла в ужасе. (Поль тоже замер, потому что увидел) И растопила ужас. Потек воском. Потек болью. Потек менструальной кровью. И вдруг иссяк. Лицо в рисовой пудре. И партия педераста. Отключил. Отрезал. Перевел стрелки Баха. Осторожно осквернословил святость. И сразу – открытый пупок. Нирвана. Радость. Не предавшая, а впитавшая боль, превратившая боль в одну из своих красок. А потом что-то перехватило ее. Жечь гелихризумы (кого-то дымом спасать). Есть сыр («Нужно сыру поесть и он уйдет»). Разворачивать кольцо изумрудом внутрь («Спрятаться от него»). Вот теперь – точно была болезнь. Все крошилось странными и якобы очень деятельными композициями… из винограда, грецких орехов, крема для загара (она хохочет: «И крем для загара! Как без него») и одной вывернутой наизнанку перчатки – указать направление. Боже, кому? («Видишь, как несется по городу. Совсем спятил. Давай за ним»). Изрисовывать иероглифами колени, превратив сам акт рисования в танец. Тонуть в крошеве бессмысленных узоров – из строчек стихов, гуталина, раскрытого зонтика. И падать в яркую соматическую галлюцинацию («Ты видел, он зашил мое тело! Я теперь – зашита. И во мне – все моря, все материки»). А потом разом обмякнуть, словно надувающий ее ветер внезапно стих. И вот теперь эти слепые ядра, застрявшие в ее зрачках… Ядра, взорвавшие ее именно в тот момент, когда она все уже знала. Теперь ничего. Ни о чем. Он должен что-то сделать. Что-то срочно сделать. И вот тут он поднял глаза на стену за ее спиной (а она тем временем все продолжала расковыривать чешуйки на отвисшей нижней губе). Там висел календарь. И этот календарь утверждал, что сегодня… 12 апреля 1928 года. «Нет!» - вскрикнул Поль. Но глыба времени, встрявшая между ними, уже упала тяжелыми коваными воротами. Никогда… Никогда… И только недели две спустя Поль вдруг поймет:

- Время – это только расстояние. И как всякое расстояние в принципе преодолимо. Я же сам тогда сумел вынуть из него целых пятнадцать минут. И их хватило. А значит… Но все же, как это началось? С чего? – И тут Поль примется судорожно искать один файл, вдруг осознав, что «параметр X» в нем и был Шарлоттой[23] . Тот парень (между прочим из нулевых годов текущего века) смог «включить», «активизировать» этот «параметр» (там, в середине двадцатых прошлого). А следовательно… Да, есть такие места, где контакт возможен. Куда можно войти из любого года любого века. Вот, кстати, этот файл. Стоит ли добавлять, что парнем из нулевых, парнем 77 и был Миша Денич?

 

 

 

[23]Ключевые слова некоторых

 

Шарлотта

 

(из истории болезни «Дамы с ножницами» Колина Бэйта)

 

Шарлота - уникальный случай. Возможно уже не единственный. Будем называть каждый такой случай - Шарлоттой. Она его открыла и показала нам. Шарлотта – это сумасшествие по доброй воле. Кто-то, конечно, должен помочь, толкнуть. Только доброй воли здесь мало. Но она так хотела. Не понимая, что то, чего она хочет – психическая болезнь. И она использовала болезнь как проводника. Она позволила болезни увлечь себя ее дорогами. Болезнь рвала все покровы реальности. И Шарлотта проваливалась - вместе с ней, этап за этапом. И болезнь ее привела. К истоку. Туда, где каждый больной должен сделать это. Теперь-то она знает – что. Но поскольку даже захваченный психозом человек остается в глубине себя собой, она этого не сделала. Напротив, Шарлотта прихватила с собой ножницы. И обрезала искусственную пуповину. Этот пластмассовую трубочку, которой каждый психический больной – и только он – умеет, и делает, и подключает. А она – обрезала и перевела. И не рассчитала свои силы. Дезориентрированная болезнь ее разрушила, разорвала. А пуповину тут же восстановили! Психические больные выполняют работы, жизненно важные для реальности. Потому-то их так много. Потому-то их не благодарят и не ценят, не уважают и не превозносят. Зачем в самом деле привлекать к ним нездоровый интерес!

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >