Некоторые

 

Часть 2. В режиме летучей мыши


16. Терроризм «стеклянных стрекоз»

 

Че Гевара поступил на журфак по весьма простой причине: он чувствовал, репортаж – его жанр. Свежая, быстрая информация прямо с места событий. Впрочем, стать настоящим, что называется востребованным журналистом, ему, конечно, не светило. Его всегда интересовали какие-то не те события - не для журналов, не для газет, не для телепередач. Но пока он об этом еще не знал. Ему казалось даже, что все наоборот: что именно его репортажей с таким нетерпением где-то ждут. И лишь, когда редакторы начнут упорно заворачивать его материалы, он задумается над причиной их на первый взгляд совершенно необъяснимого, но такого единодушного поведения. Только тогда он и сможет оценить все своеобразие своих жизненных интересов, уникальность собственного чувства новости и значимого события, ну и свое одиночество, изгнанничество, наконец. Тогда он и задастся вопросом: а собственно кто и где ждет от него новостей? Откуда в нем это ощущение острой актуальности, какой-то жизненной необходимости и внутреннего долга? А пока… о каких новостях ему хотелось писать? Да вообще – о новостях. Новость – это такая диковина, редкость. Абсурд? Но ему было уже четырнадцать лет, когда довелось – повезло - наткнуться на первую в его жизни новость. Он так обрадовался, что не сразу поверил в чудо. Это и правда было для него чудом. Ведь Че Гевара родился и рос в пессимистической уверенности, что «новые времена не приносят новостей», сквозь асфальт которой нет-нет да и пробивалось к нему само это слово – «новость», а, пробившись, будоражило и крайне заинтриговывало мальчика. Оно как-то выделялось, выпирало из общего словесного ряда. Словно было наэлектризовано и стоило ему хоть где-то прозвучать или как-то попасть ему на глаза, словно било его током. Он всякий раз вздрагивал, просто не мог не реагировать на него, а реагируя – непосредственно, на уровне его собственных условных рефлексов – сразу чувствовал себя как бы активизированным, вот-вот готовым выявиться, быть - а ему, как и многим другим некоторым, с детства было знакомо это «базовое» чувство - «меня нет». Слово «новость» же вселяло в него надежду. Оно явно было однокоренным его судьбе. Оно было его паролем, на который, однако, он не находил пока отзыва. Манило, завораживало и так много обещало. Но всякий раз вызывало в нем острое чувство разочарования, стоило ему оказаться один на один с какой-нибудь «сводкой новостей». Перед экраном телевизора, над газетной полосой, на школьной перемене. Все это было – не то, не то. Безапелляционно, беспрекословно, удручающе. Но самоопределение никогда не начинается с отрицания, с размежевания. Скорее с какой-то внутренней и очень определенной точки отсчета, в его случае приобретающей вид промелькивающих где-то в глубине сознания огоньков, которые всякий раз бежали по проводам слова «новость», взбудораживая его воображение, рекрутируя еще неясные и расплывчатые грезы. Средства массовой информации эксплуатировали его слово. Ну и что? Оно все равно продолжало жить в нем своей жизнью. А точнее было той дверью, сквозь которую он однажды в свою жизнь войдет, если только найдет к этой двери ключ – настоящую, откровенную, беспримесную, не фальшивую новость. И вот Че Гевара присматривался, принюхивался, искал, в целях маскировки лет с двенадцати очень натурально прикидываясь законченным циником. Получалось, правда, не очень убедительно. Он, конечно, научился и здорово откидывать волосы со лба, и цедить слова, и слегка выдвигать вперед нижнюю челюсть, и сардонически усмехаться. Но сквозь эту невесть зачем понадобившуюся ему маскировку просвечивало и что-то другое, какой-то нерв, какая-то раздражающе-притягивающая интрига, какая-то почти фанатичная преданность и вера, одним словом, тайна, за которую его и уважали. А не потому что отлично дрался, управлял скейтом, учил язык за языком, плавал всеми стилями и играл в баскетбол. Его будут уважать, пока он будет нести в себе тот трудноопределимый, но очень характерный импульс, которым и оборачивалось в его внешнем облике его глубинное, его «ножевое» слово «новость». Но как только этот импульс преобразуется в краткие сводки его собственных «новостей», уважение сменится недоумением, а недоумение уже ничем не сменится, разве что равнодушием, безразличием. Да, Че Гевару не будут удостаивать даже недоумением. Заштрихуют, закрасят белой краской, как окна в общественных туалетах. И Че Гевара на долгие годы останется именно таким. Слегка вздернутый подбородок. Кривая линия уголками уходящего вниз крупного рта. Слегка прищуренный взгляд восточных глаз. Этот неизменный черный берет. Что-то в нем, безусловно, есть и останется - от террориста, от отчаянного и даже романтичного революционера, какая-то аура взрыва, вызова, скорее даже подвоха, вот только ближе пограничной линии этого подвоха к нему не подойти, шлагбаум опущен (не им), все закрашено белой масляной краской. Закрашены его слова, закрашены его поступки (в них и поступки-то никто не увидит), закрашена его внутренняя жизнь. У Че Гевары не один год уйдет на то, чтобы отколупнуть с себя эту въедливую краску. Чтобы взглянуть на себя и оттуда, со стороны. И тогда из-под маски неудавшегося репортера – неудачника, одним словом, о чем выполняя самые разные, порой унизительные, работы (а к удивлению своих знакомых он почему-то ни разу не воспользуется в целях заработка своим знанием языков) Че Гевара никогда не будет сожалеть – проступит и так и останется в нем его собственное лицо, за которое – притом неизвестно почему – Че Гевару снова будут уважать. Для некоторых же само это лицо и окажется сводкой самых интересных новостей, набором столь неожиданных выражений и реакций, что сам Че Гевара превратится в Новость. И понадобится не один день, чтобы эту новость как-то усвоить, переварить. Но до этого преображения, до этой метаморфозы еще далеко. Че Геваре восемнадцать лет. И он уверен, что мир ждет его новостей, нуждается в них - еще ведь не поперхнулся, не сплюнул. Чтобы понять, как далеко зашло его обворожительное неведение, достаточно ознакомиться, например, вот с этой «сводкой новостей», как-то отправленных им в редакцию газеты «Московский комсомолец» (заметим, что сами новости были вовсе не воображаемыми, а, напротив, почерпнуты Че Геварой из надежных проверенных официальных источников).

Реальность проговаривается

Композиция из трех нижеследующих новостей представляется мне очень выразительной и пленительно… жадной. Да, перед нами серия из трех потрясающе жадных новостей. Но я бы не назвал их склевывающими, отщипывающими или там урывающими. Они скорее – не отдающие. А, значит, из разряда заживляющих новостей. Они не торопятся пред вами предстать. Напротив, вежливо уступают друг другу дорогу. Так что запускаю сразу все. Вы сами решите вопрос об их очередности.

1. Откровения «креста Чубайса»

Кризис устаревших электрических сетей накрыл мраком сначала Нью-Йорк, потом – половину Европы. Виноват, как водится, Чубайс. Ведь именно в России не замедлил появиться новый электрический символ - «крест Чубайса» - с упорством брэнда кочующий теперь по страницам журналов и газет. С этим-то символом и связано одно потрясающее экономическое открытие.

«Крест Чубайса», как известно, образуется перекрещиванием, а затем разбеганием двух разнонаправленных тенденций – неуклонного роста потребностей экономики в электроэнергии и резкого снижения генерирующих мощностей. Тем самым он характеризует надвигающийся дефицит электроэнергии. Однако буквально на днях известный аналитик Олег Павлов обратил внимание на еще одно возможное прочтение «креста», предложенное, впрочем, экономистами из Великобритании. Эмпирическим путем удалось выяснить парадоксальную закономерность: коэффициент потребности в электроэнергии неуклонно падает (и продолжит падать) относительно коэффициента объемов инвестирования отрасли. Это означает, что электричество нуждается в деньгах больше и активней, чем экономика в электричестве. Только посредством «креста» деньги-потребности можно снять «крест» потребности-мощности (то есть спрос-предложение) и уравновесить последние. Таким образом, резюмирует Олег Павлов, «крест Чубайса» парадоксален и непреодолим. Требуется слом привычного экономического мышления, чтобы понять: в экономике энергетической отрасли обнаружились своеобразные и пока необъяснимые ножницы (и здесь не имеются в виду банальные карманы заинтересованных чиновников) между активом (имуществом) и пассивом (его источниками). Только такие ножницы позволяют достичь гибко подстраивающегося тождества спроса и предложения. Современная система бухгалтерского учета тормозит экономический рост, вынуждая актив баланса совпадать с его пассивом, что приводит к перепроизводству, недопотреблению или дефициту. Актив всегда меньше пассива, имущества всегда меньше, чем его источников – вот ориентиры для современной экономики.

2. Терроризм «стеклянных стрекоз»

Американские ученые с уверенностью установили, что «Сатирикон» Гая Петрония Арбитра действительно – его завещание. Гипотезы на этот счет высказывались и ранее, начиная едва ли не с современников писателя. Но речь скорее велась о метафорическом завещании, о завещании в образном, а не буквальном смысле слова (при этом оставалось совершенно неясно, что именно и кому Петроний завещал). Юридически же завещание есть документ о передаче другим лицам прав на свое имущество. Каково же было удивление профессора Теодора Смита и его коллег, когда, применив к дошедшим до нас фрагментам памятника метод, разработанный создателями постмодернисткой теории денег, допускающей и главное признающей законность функционирования в культуре самых на первый взгляд немыслимых валют, они обнаружили, что эти фрагменты, прямо как сундуки, набиты валютой особого рода, и вообще в немалых количествах снимаемых сегодня с крошащихся окраин эллинизма – так называемыми «стеклянными стрекозами». Эти деньги, конечно, вовсе не стеклянные, да и совсем не стрекозы на вид, скорее особый сверхпрочный и сверхпрозрачный микрокомпозиционный элемент с причудливо топорщащимися во все стороны гранями. Такие продуманно растрепанные кристаллы, за что их и окрестили «стеклянными стрекозами». Не то чтобы метаматериальной природы. Нет, они из той материи, из которой, так сказать, проекты шьют. Факт остается фактом, всякий человек, сумевший увидеть и пересчитать «стрекоз» Петрония, по праву становится их собственником. А как только «стрекозы» становятся чьей-то собственностью, они начинают работать. Именно в «стрекозах» причина необъяснимых экономических чудес: ряда фантастически успешных бизнесов (мы не называем пока конкретные фирмы, дело слишком скользкое и приобретающее небывалый размах), начатых что называется с нуля и за год-два набирающих миллионные, даже миллиардные обороты. На самом-то деле они начались не с нуля – а с инвестирования невидимых, но деятельных «стеклянных стрекоз». Здесь срабатывают какие-то пока необъяснимые законы. Ясно только, что при всем их внешнем благополучии такие бизнесы представляют собой что-то типа раковых опухолей, грозящих пронизать своими метастазами пока еще здоровое экономическое тело. Делом о «стеклянных стрекозах» стоило бы заняться Верховному суду страны. Гай Петроний Арбитр умудрился вмешаться (и чем! всего навсего-го созданием какого-то там литературного памятника) в макроэкономические законы, завещав своим наследникам своего рода небывалый финансовый терроризм, тем более коварный и опасный, что на первый взгляд выглядит совершенно безвредно и невинно. Самое время запретить начинать бизнесы со «стеклянных стрекоз». Правда, вся беда в том, что ненатренированный глаз не может отличить стрекоз от нуля, а начать бизнес с нуля, слава Богу, имеет право каждый.

3. Шестое чувство

Российская поэтесса Амалия Гольцева сделала публичное заявление, в котором оповестила общественность, что выяснила в текущем году природу и функции интонации. Как ни странно, до нее вообще никто всерьез не обращал внимания на этот важный, крайне активный и востребованный реальностью феномен. Вот ведь, современные поэты как сговорились, в один голос утверждая: «мы больше не нужны миру», «миру нет до нас никакого дела», «мы - одинокие посвященные, монахи, священнослужители», «общество нас просто не замечает». Но Амалия Гольцева утверждает иное: поэзия сбросила с себя пророческие, провидческие, то есть не совсем свои функции. И в своем освобожденном, исконном, сущностном модусе действительно незаметна – пока. Как шестое чувство. Долгое время вообще медициной не обнаруживаемое. Зрение, слух, обоняние, осязание, вкус. С этим все ясно. Но есть еще и проприоцепция, непосредственное чувство своего тела, его пространственного расположения. Каждый человек знает благодаря этому чувству, где в данный момент находится его правая нога, копчик, нос, ключица, мизинец. Известные в неврологии случаи потери шестого чувства трагичны для таких больных, больше вообще не чувствующих своего тела, словно отсоединенных от него. Таким вот шестым чувством реальности и является интонация. Именно различные интонационные слои и токи позволяют ей непосредственно выявляться и чувствовать себя во всем многообразии выпускаемых ей щупалец. Интонация не ощупывает, нет, она пронизывает: принимая, отторгая, опровергая, удостоверяясь, сомневаясь, вопрошая, одеревеневая, разбалтываясь. Она – проработанность всех оттенков ее уверенности в себе, всех почти бесчисленных степеней правдоподобия, уместившихся между истиной и ложью. Логика – зрение реальности, а поэзия – непосредственное чувство истины и лжи. А ложью всегда будет инородный объект, пусть и прижавшийся к ней, ложью будет то место, где реальность безапелляционно заканчивается, как человек заканчивается головой, плечами, ладонями, ступнями. Интонация – непосредственное чувство головы, плечей, ладоней и ступней тела реальности, которое всегда закончится до лжи. Лживые утверждения – по части логики. Лживые интонации – уже поэзия. Поэзия – особый орган реальности, на котором и располагаются особые интонационные рецепторы. И потому поэзия и есть – проприоцепция реальности. За поэзию не платят, поэтов больше не восхваляют, не уважают, но все большее число людей выражает готовность делать общее поэтическое дело. Только в России сегодня насчитывается «четыреста признанных мастеров поэзии», что иных поэтов даже коробит: «Ну двадцать, ну тридцать – еще куда ни шло» и вынуждает говорить о «кризисе непризнанности»: мол, всех признают. Но это не так: никогда не признают тех, чьи стихи интонационно пробиваются против течения реальности. Инородное опасно и потому должнораствориться в непризнанности и безвестности, - заканчивает свое заявление поэтесса. Зачем реальности третья нога?

Эта «композиция новостей» очень показательна. В ней ярко и выпукло проступают все особенности журналистского подхода Че Гевары.

Во-первых, ему очевидно не хватало существующих рубрик и он всегда предлагал свои, в данном случае очень характерную для некоторых и судя по всему только им понятную, причем сразу, без вопросов, – «Реальность проговаривается». Че Гевара дико радовался, когда сумел именно так свою новую рубрику определить – так точно, беспромашно, так правильно. Он готов был время от времени эту рубрику пополнять – не очень часто, ведь новостей такого рода, к сожалению, немного, зато какие роскошные, какие «жадные!».

Во-вторых, он всегда и очень продуманно свои новости композиционно оформлял, в разное время предлагая различным печатным изданиям «венки новостей», «созвездия новостей», «системы новостей», «букеты новостей», их «групповые портреты», и, наконец, «новостные коллажи».

В-третьих, из краткого введения к «композиции» следует, что у Че Гевары была своя, причем не придуманная, а возникшая спонтанно, стихийно, свободно, классификация новостей. Все интересующие его новости делились на «рвущие» и «заживляющие», причем в некоторых случаях «рвущие» тоже были «заживляющими», а далее классификация столь причудливо и алогично ветвилась, что бессмысленно пытаться представить ее себе в виде классификационного дерева. Достаточно сказать, что новости могли быть «винтовыми», «спиральными», «щедрыми», «жадными», «отколупывающими», «подсоединяющими», «выдергивающими», «ломаными», «прямыми», «прочными», «хрупкими», «сладкими», «очень сладкими», «разбавленными», «темными», «мерцающими», «лучевыми», «стрелообразными», «громкими», «тихими», «молочными», «обкурившимися», «предварительными», «пробными», «вылупляющимися», «зрелыми», «прелыми», «теплыми», «холодными», «мокрыми», «моросящими», «подсыхающими», «вогнутыми», «выпуклыми», «водянистыми», «медленными», «быстрыми», причем все они почитались Че Геварой как «обнадеживающие». Не обнадеживающих новостей, был уверен Че Гевара, просто нет. То есть все это уже не новости, а привычка, которая к нему однако так никогда и не привилась. Как и всякий некоторый, Че Гевара был дичком в каком-то смысле.

Открывая все новые краски и функции своих новостей (а перечисленные выше эпитеты новостей характеризовали их именно с точки зрения функций), Че Гевара чувствовал себя первооткрывателем, удачливым конкистадором, едва ли не гением журналистики. Тем удивительней, тем непостижимей были для него следующие один за другим отказы из редакций, а если ему доводилось наведаться в них лично, выразительные и даже издевательские усмешечки, сопровождавшие их. В какой-то момент его осенило: сам же все и написал, в новости про Амалию Гольцеву - «Зачем реальности третья нога?». Он и был со своими «венками новостей» этой третьей ногой, обязанной «раствориться в непризнанности, безвестности». Но вопрос лишь казался Амалии Гольцевой риторическим. Новость про «крест Чубайса» прямо и откровенно отвечала на него: потому что источников больше чем имущества. В источниках у реальности всегда три ноги, чтобы в имуществе было две, как это прилично и водится. Чего бы не отдал Поль де Жуар, чтобы познакомится с новостью про «крест». Ведь некоторые и были пассивом реальности, который никогда не должен проступить в его активах, должен подпитать, но ни в коем случае не активизироваться. О чем сам Поль интуитивно догадывался и не раз в своих файлах писал (и о «пассивном» Боге, невидимом и неизвестном), вот только не понимал этот дополнительный, экономический смысл своей интуиции. Они протягиваются, конечно, сквозь активы, как шелковая нитка за иголкой, и вновь выводятся на изнанку любого баланса – в пассив. И вдруг – неожиданность, действительно обнадеживающая, действительно проговаривается: Петроний сумел выработать валюту некоторых, этих невообразимых «стеклянных стрекоз», безнадежный пассив, вдруг нашедший способ прорваться в активы и чуть-чуть потянуть на себя одеяло реального имущества, отчего реальность частично и обнажилась, вот – даже проговариваться начала. Недаром все некоторые совершенно одинаково на «Сатирикон» реагируют. Колин Бэйт, например, считает эту книгу главной и единственной в своем роде психоаналитической Библией. А Кира Блик отлично помнит, как много лет назад почти бежала по Ярославскому вокзалу, опаздывая на поезд, и вдруг с лотка книжного торговца, из пестроты детективов и любовных романчиков на нее внимательно и призывно посмотрела книжка в синей подслеповатой обложке, сверкнувшая в ее руках ярко-красным исподом форзаца. «Эротический роман», - пояснил продавец. Кира подняла к нему удивленные глаза и не раздумывая купила книгу, о которой тогда еще ничего не знала. И она стала для нее одной из самых завораживающих загадок и одновременно средством и средой медитаций. Куда только не стартовала ее мысль с этих слегка шероховатых страниц. Стартовали с них, как выяснилось, и фантастически удачные бизнесы. Че Гевара долго искал, но так и не смог найти названия тех самых засекреченных в новости про стрекоз Петрония фирм. Но он не оставил свои поиски. Ведь его интересовало всё: сколько именно их сейчас, имена и биографии их основателей, сами истории их феноменального «успеха». Некоторые, оказывается, и в бизнесе теперь благодаря Гаю Петронию Арбитру есть. Причем преуспевают, и как преуспевают! Не отсюда ли и новость про «крест»? Не находя нужной ему информации, Че Гевара довольствовался той, что к нему довольно скупо и невразумительно просачивалась. Ведь среди воображаемых пациентов Колина Бэйта был и такой – «Вор». Одна из их несостоявшихся психотерапевтических бесед немного проясняет историю «стеклянных стрекоз», для самого «Вора», кстати, абсолютно закрытую, загадочную, и вводит в нее дополнительные, довольно неожиданные аспекты.

 

 

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >