Некоторые

 

Часть 2. В режиме летучей мыши


17. Привет из I века

 

- Вор? – осторожно уточнил Колин Бэйт.

- В общем, да, - ответил его подтянутый и весьма самоуверенный собеседник. – Хотя юридически я, конечно, совершенно чист. Как и вся моя компания. – Он замолк и принялся смотреть на Колина внимательным неотрывным взглядом, словно говоря: «Я поступил сейчас в Ваше распоряжение. Так что смело распоряжайтесь мной по своему усмотрению». Колин же полагал, что распоряжаться друг другом они могут только взаимно. Поэтому он сказал:

- Мне не хочется задавать Вам наводящих вопросов. Я предпочел бы услышать Вашу историю именно такой, какой она выстроилась в Вашей голове. А потом подумаем над ней вместе. Может быть, что-то конкретизируем, исправим.

На самом-то деле Колин Бэйт был в настоящем восторге. К нему впервые обратился пациент, который, будучи реально ни в чем не повинным, тем не менее ощущал себя преступником, а именно вором. То есть, как предугадывал Колин, чувствовал воровскую, преступную природу очень многих, самых невинных на первый взгляд, повседневных поступков и действий. Ведь заповедь «Не воруй!» нельзя воспринимать буквально. Колин был уверен, например, что процветающие люди обворовывают психических больных, без повседневной каторжной работы которых (а ее и работой-то никому в голову считать не приходит; в самом деле, разве можно считать работой маниакальный бред?) просто невозможна здоровая экономика. Что бизнес обворовывает поэзию, которая и является для него своеобразной оффшорной зоной. Знал Колин и о том, что воровство простирается куда глубже, проясняя свой сакральный смысл уже в акте сотворения мира христианским богом. Именно тогда и был создан банк особых пассивов (Невеста со своими девятью холостяками, кстати, и есть способ к этим источникам подключаться; Невеста ведь эта в каждой душе живет - там, как бы спит, на самом дне), которым не дозволено проступать в активы, не дозволено быть замеченными и увиденными, не дозволено проясниться (и именно одному из таких пассивов посвящена песня Саши Вереска «Королева рока»[27]. Конечно, Колин полагал, что его пациент считает странное, ничем как будто не подкрепленное в действительности ощущение своей преступности болезненной галлюцинацией, патологией и ждет от Колина одного - чтобы тот помог ему от нее избавиться, пусть процедура, возможно, и будет болезненной. Но Колин прекрасно осознавал, что сейчас предаст своего пациента, потому что будет ненавязчиво работать против него, в пользу его замечательного и такого обнадеживающего «отклонения от нормы». И все же интересно… Превосходно скроенный узкий пиджак, рубашка в мелкий набивной рисунок, ботинки, маникюр, стрижка, автомобиль – все было очень дорогим и качественным, шикарным, просто must. Было также заметно, что очень дорого ценится каждый жест, усмешка, чуть поднятая бровь, любое слово, сказанное и тем более умалчиваемое его пациентом, буквально каждая его минута. Вот, сейчас они молчали, и Колин прямо ощущал, как в воздухе недовольно шуршат евро, доллары и иены, которые временно лишены возможности беспрепятственно сыпаться в его карманы. Если честно, Колин просто не понимал, как сквозь весь этот лоск, весь этот отточенный и правильно преподносимый шик всего облика вообще смогла просочиться столь убедительная патология. И тут его пациент сказал совершенно неожиданные для Колина Бэйта слова, прозвучавшие скорее как пароль:

- «Сатирикон» Гая Петрония Арбитра.

- «Сатирикон»? А какое отношение он имеет к Вашему случаю? – слегка растерянно отреагировал Колин, хоть сразу же и почувствовал себя выбитым из только что мысленно сформулированной и такой удобной точки зрения.

- Что ж, - «Вор» достал из кармана очень стильную вещицу – портсигар и еще одну, не менее впечатляющую, хотя и совсем неброскую - зажигалку. Колин вдруг почувствовал агрессию всех этих дорогих марочных вещей, что и формировали облик Вора. Каждая из них хотела своей собственной жизнью жить, быть замеченной, оцененной. Словно хор, состоящий из одних солистов. Все на Воре здорово сочеталось, было подобрано со вкусом, но - солировала рубашка, солировал галстук, солировал портсигар, солировали часы. В идеале обладатель всех этих предметов должен был молчать – слишком громко и красноречиво говорили его вещи. Такие крикливые, хоть и выглядели сдержанными, достойными и в меру артистичными – Вор не держался строгого делового стиля, скорее напоминая, например, кинопродюсера, чем владельца огромной торговой сети. И он был молод (для своей роли), лет тридцати двух – тридцати пяти. Но Колин чувствовал себя словно околдованным его вещами. Он не мог не слушать их. Они его безусловно отвлекали и даже «опускали». Будут против воли отвлекать и «опускать» в течение всего разговора. Будут насильственно перехватывать его внимание. Что в нем живет такое, что цепляется на них? Он замечал это и раньше, только не приписывал предметам, скорее относя с какой-то особой магии, исходящей от всех очень богатых людей. «Вор» между тем продолжал, но его слова доходили до Колина через толстый слой помех. Что, неужели Вор хотел быть неуслышанным, для того так и экипировался? Да нет, это скорее был его повседневный имидж и стиль. И откуда-то издалека до Колина донеслись его слова. - Попытаюсь начать с начала. Видите ли, я - неудачник.

Буквально заставив себя оторваться от созерцания портсигара (сам Колин, впрочем, сказал бы, что он на него прямо-таки глазел), Колин Бэйт удивленно вздернул бровь.

- То есть сам себя таковым я, конечно, никогда не считал. Даже напротив. И не из ложного самомнения. Вот, сейчас же я не стесняюсь признать себя вором! Но родители, бывшая жена, даже наш с ней ребенок, да и вообще общественное мнение… В любых сетках социальных классификаций я - неудачник. – Вор говорил, а его вещи чуть влюблено подкалывали его «Ну-ну», ставили под сомнение каждое его слово, пытаясь создать впечатление, что он лукавит. Колин вдруг понял, что их беседа и могла быть только такой – сквозь слой искривляющих диалог в свою пользу помех. Что между ними встрял вовсе не «мир мертвых предметов», а скорее мир каких-то очень живучих, очень жизнелюбивых токов самой реальности. Что «Вор», быть может, был гораздо сложней и умней, чем Колин сперва предположил, что он был способен работать в поле, образованном пересечением самых различных факторов. Потому что не боялся их, был готов позволить им завладеть ситуацией, чтобы затем суметь как-то воздействовать на них. Одним словом, предлагал Колину усложненный и куда более интересный вариант психоаналитического сеанса, в котором его собственный рассказ сопровождался параллельным показом что ли, выявлением той силы, против которой он пытался работать, хоть она, эта сила и приобретала сейчас такой невинный облик (но ни Колин, ни Вор не верили в эту невинность) просто стильных, марочных вещей. Он говорил, а вещи на нем «строили рожи», прямо как третьеклассники за спиной отвернувшейся к доске учительницы. С той лишь разницей, что делали они это и вправду влюбленно. И в обстановке этой влюбленности Вор продолжал, - То есть был им, сейчас-то все по-другому. А тогда, еще недавно совсем – как бы ничего не достиг. Но дело в том, что в отличие от классических неудачников, у меня и неудач-то никаких собственно не было. Неудача – это когда чего-то хотел, но не смог. Когда не получилось. У меня же все получалось, просто я выстраивал жизнь по немного другим, своим, законам. И мой бизнес явился их последовательным развитием. Следствием того, как и в каких координатах я жил. Например, лет с восемнадцати - в координатах «Сатирикона». Вы, конечно, знакомы с этой книгой?

- Лучшее, и, пожалуй, единственно достойное произведение во всей обширной библиотеке психоаналитической литературы, - немедленно и почти вдохновенно ответил Колин (вещи вдруг разлетелись на время, словно стая спугнутых непосредственностью его реакции птиц) и не успел пожалеть о своей услужливой поспешности, потому что его воображаемый пациент уже говорил, словно пользуясь затишьем:

- Прочесть «Сатирикон»... Во что бы то ни стало прочесть… Это стало моей навязчивой идеей. Я чувствовал, что эта книга скрывает где-то в своих глубинах выход. Выход из реальности. Тот самый, который я всегда искал, но не находил. Мне говорили, я неправильно употребляю это слово – реальность. Для меня это гигантский организм, разросшийся сквозь нас и принявший облик не только нашей цивилизации, но самой нашей биологии, физики нашего космоса, химии нашего мыслительного процесса. А реальность потому, что ее главная претензия – быть, отнимая статус реального, то есть действительно существующего у всего, что не вкладывается в ее законы. Я вот с детства не вкладывался… И чувствовал, как реальность будто полиэтиленовая пленка, плотно-плотно облепляет меня со всех сторон (а эта полиэтиленовая пленка такая на вид экологичная, удобная, красивая, Вы ведь заметили полиэтиленовую драму моих вещей). И не понимал. Не мог взглянуть со стороны. Не мог место такое найти, куда бы поставить ногу. И вдруг – «Сатирикон» Петрония! Я в нем - чувствую, но не понимаю, не понимаю. Для начала я выучил латинский язык. Это не очень помогло. Я уже знал, что просто на страницах книги «Сатирикон» не прочитаешь. Со временем я увидел, что ее главное содержание – некий узел, странная сделка… И если ты сам, ты лично в этой сделке участия не примешь, то и книгу не прочитаешь, не поймешь. Я понятно говорю? – Прервал вдруг себя Вор, к которому сразу вернулась раскрепощенная уверенность, даже какая-то магическая сила движений и жестов, которая впрочем ни на секунду не покидала его. Суетиться, волноваться, глотать слова? Нет, Вор выкладывал свои перед Колином с редкостным спокойствием и достоинством. Так что если Колину и мерещилась в Воре какая-то патология, то только эта, заключающаяся в чрезмерной отполированности, безупречности облика. А должны быть зазубринки, шероховатости, как без них? И словно услышав его мысли, Вор ловким движением открыл портсигар (вещи снова мгновенно и жадно слетелись к нему) и, протянув его сначала психоаналитику, вынул из него и для себя сигарету. Хотел прикурить. Но сигарета внезапно выпала из его пальцев. Вор поднял ее с пола и, к удивлению Колина, не выбросил, не заменил другой, а совершенно небрезгливо засунул в рот и прикурил, вынудив психоаналитика мгновенно примириться с собой. Посмотрел немного на дым. А потом перевел на Колина свой ясный внимательный взгляд. И Колин не смог скрыть своих чувств – личных, а не тех, что должно испытывать психоаналитику:

- Да, более чем. Я ведь тоже потратил не один год, чтобы прочесть «Сатирикон» Гая Петрония Арбитра. Правда, Ваших точных формулировок я не нашел. Зато нашел свои, так сказать, для моей профессии. И, наверное, немного чересчур своими умозаключениями увлекся.

Вор смотрел на Колина, как будто слушая не только его слова, но и само выражение его лица, степень его убежденности, но делал это как-то мягко, сочувственно, даже соболезнующе. На какое-то мгновение Колину Бэйту показалось, что они поменялись ролями, что это Вор – его психоаналитик, а он, Колин Бэйт, его пациент и что этому психоаналитику безусловно можно довериться. И он продолжил, в режиме почти что исповеди:

- Ведь этот Энколпий… Феллини, кстати, замечательно удалась сама доминанта его взгляда – знаете, такого, непонимающего-непонимающего и при этом по-своему требовательного. Ваши вещи именно так смотрят на меня. Этот портсигар, пиджак, даже гель с ваших волос… Впрочем, они притихли как будто, умолкли. - Колин снова сделал над собой усилие, чтобы перевести внимание с «вещественного фона» разговора на сам разговор. - Всё, чего Энколпий хотел – излечиться, любой ценой. Петроний показывал ему и другие пути, другие возможности. Но нет, он был слишком уперт. Как подавляющее большинство моих пациентов. Я сначала думал, как и Вы тоже, извините. И Петроний его излечил… Не сам, конечно, а с помощью Меркурия. Там ведь интересный сдвиг. Наказал Приап, а исцелил Меркурий, бог торговли. То есть все произошло на очень интересных условиях…

- Именно! – все так же спокойно и немного подбадривающее сказал Вор. – Меркурий, кстати, еще и покровитель воров и воровства. Но это я так, в скобках. Вы позволите мне продолжить?

Он был явно не готов меняться ролями. И Колин снова занял место психоаналитика, на этот раз, правда, доверившегося своему пациенту, доверяющего ему, а не комплексу. Тем более что в данном случае комплекс был явно неотделим от пациента, то есть был действительно его. Вор и не делал не малейшей попытки от него избавиться, излечиться. Как, похоже, и совершенно не чувствовал себя больным. Но пациентом – да, почему-то. Не понимая до конца странность этой ситуации, Колин между тем сказал, приготавливаясь внимательно слушать дальше, ведь именно сейчас вокруг него начала формироваться его первая в жизни «летучая мышь», то есть пошли ответы, а не только безмолвные позывные крики, причем отвечали и все эти стильные вещи Вора, словно пули – продуманные, а не шальные:

- Да-да, конечно. Продолжайте. Мы просто удостоверились, что контакт есть.

Вор согласно кивнул и слегка улыбнулся (под пулями):

- Очевидно. Тем более что Ваши слова уже скорректировали то, что Вы назвали «историей, выстроившейся в моей голове». Я никогда раньше не замечал, что исцеление произошло именно через торговлю. У меня ведь как раз торговая компания. Огромная торговая сеть. Чтобы расползтись по всему миру, ей понадобилось всего два с половиной года. Но об этом я еще расскажу. А сейчас еще немного о «Сатириконе». Вы помните, конечно, что в центре интриги – импотенция главного героя. А кто главный герой «Сатирикона»? Энколпий – «развалина». И эту разваливающуюся стадию реальность проходит снова и снова, как неизбежный перевалочный пункт своих все новых экспансий. На этой стадии без посторонней помощи она развалилась бы совсем, но, развалившись, зацементировала бы нас собой – безвозвратно, уже невосполнимо. Петроний и нашел способ каким-то непостижимым и несколько коварным образом реальности помочь, вернуть ей ее утраченную было потенцию. А, вернув, увидел, как именно, из чего она разворачивает ее, из каких «мелочей». Он дал ей возможность расцвести, например, этими безумными цветами транснациональных гигантов. Реальность не задумываясь приняла от него этот дар, не зная, что так щедро спонсировав и поддержав ее, писатель (да право, разве только писатель?) сумел найти способ поддерживать в ее структуре такие маленькие трещинки. Когда я увидел эти трещинки, остановиться уже просто не смог. Сам факт этих трещинок показал мне, что я не один, что в мире много, может быть очень много – я не знаю точно, как нас зовут, потому буду просто называть нас некоторыми. – Здесь Вор резко оборвал свою речь и немного помолчал, к чему-то прислушиваясь. - Странное ощущение. Свои слова сейчас вроде бы сказал. А так, словно процитировал. Точно – я процитировал. Хотел бы я знать, кого. – Мы шепчем: «Муху, Муху». И зря, в мире некоторых не слышно суфлеров. А Вор обратился тем временем к психоаналитику с простым вопросом. – А у Вас бывает подобное чувство? Говорите как бы от себя, а вся речь будто из цитат, будто бы твоя речь – не только твоя, а отчасти, ну, коллективная что ли.

- Да, пожалуй. – Без промедления отозвался Колин. - Да-да. Только раньше я этого как-то не замечал. А если и замечал, то не задумывался. Интересно. Очень интересно. Но Вы продолжайте.

- И я почувствовал непреодолимую потребность пробиться сквозь одну из этих трещинок на поверхность, зачем-то там, на поверхности, зарисоваться. (Мы ведь и сейчас сквозь трещинки говорим – видите, они все в трещинках, эти добротные, стильные вещи, эти расстояния, здесь ведь без разницы – мелкий набивной рисунок на ткани, или океаны, материки). Так вот, и тут так странно совпало. Петроний снова мне помог. Еще тогда, столько веков назад, но теперь, только сейчас. Я не понимаю, если честно, как это случилось. У меня ведь не было денег. Но внезапно возник проект глобальной торговой сети. Чем магазины этой сети отличаются от торговых заведений других сетей? Да ничем! Разве что названием. Все мои магазины называются одинаково – «Стрекоза»[28]. Я как-то перелистывал Петрония и вдруг снял это название прямо с одной из строчек. Потом снял с другой. Перелистнул страницу, другую. Стрекозы продолжали вылетать. Вся комната в стрекозах, ей-Богу. И – ликование, необъяснимое, словно выиграл миллион евро в лотерею. Нет, словно заработал этот миллион. Не имея за душой ничего, кроме этого названия, я и отправился в первый попавшийся банк за кредитом. Тут выяснилось, что я здорово и убедительно переговоры веду. То есть? А стоило мне произнести это магическое слово - «стрекоза» - словно беспроигрышный и самый убедительный аргумент и всё – кредит был мой. А далее вообще начались чудеса. Магазины моей сети все же отличаются от аналогичных магазинов других сетей не только названием. Чем еще? А так вот, простенько, непритязательно - маржой! Да и чистой прибылью тоже! У меня ведь базовое образование экономическое, хоть я никогда и не пользовался им. Но помню, еще студентом никак не мог понять, что такое и откуда берется прибыль. Что-то мистическое. Но норма прибыли в двести процентов, потом в пятьсот! Вложил сто тысяч – получил шестьсот. Вложил шестьсот – получил три миллиона шестьсот. А далее сами видите, какие пошли цифры. И это при стандартной наценке в 50%. Голова кружилась. И открывался магазин за магазином. Знаешь, - именно в этот момент Вор очень естественно и своевременно перешел на «ты», - в каждой стране так много квалифицированного персонала. Платишь чуть больше – и весь твой. Копирайтеры придумали уникальные особенности «Стрекоз». Никто не докажет, что мы не отличаемся в лучшую сторону от своих конкурентов. Сложилась какая-то творчески-продуктивная атмосфера. Сам процесс покупок в «Стрекозах» превратился в головокружительно-творческий процесс. «Стрекозы» непостижимым образом поднимают покупателя в его собственных глазах, прямо-таки реабилитируют, лечат от всяких мелких неврозов и комплексов, дают возможность почувствовать себя творческой личностью. В наших магазинах покупателям просто – очень хорошо. И вот я думаю теперь – это ж жульничество чистой воды. Словно я произношу наркотическое слово – «Стрекоза» - и всё, партнер уже без сознания, а я спокойненько выворачиваю его карманы. Его, всех этих покупателей бесконечных, да и всей реальной экономики. Я действительно чувствую себя вором. И веду себя как вор. Но пойми, я разочарован. Никто больше не видит, что я вор. Что я ворую реальность у нее самой. – Словно не соглашаясь с этим, вещи со всех сторон прижались к нему, такие преданные, такие родные. - Я ведь предпочел бы что угодно – суд, международный скандал, тюремный срок, только не эту поразительную безмятежность. Я вылез на поверхность, чтобы нас с Петронием там можно было - пронаблюдать. И вот, совершенно никто…

- Ты не прав. Не никто. Я - вижу. – Колин Бэйт выразительно помолчал и затем добавил, сам немного удивившись. - Ты, кстати, заметил, что это было коллективное заявление?

Вор засмеялся:

- Затем, наверное, и пришел!

И громче всех в этом коллективном заявлении звучал голос Че Гевары. Он только теперь понял (то есть понял бы, если бы присутствовал при их воображаемой беседе), откуда стали браться все эти так потрясшие его новости, которые он и компоновал в «системы», «созвездия» и «групповые портреты». Перед ним был человек, лично и самым непосредственным образом обворовывающий реальность. Реальность стала меньше себя самой. Ее покровы частично сползли с нее, почему все эти новости и обнажились. И в частности невероятная новость про «стеклянных стрекоз», публикацию которой, кстати, крайне осудила общественность западных стран. Да, Теодор Смит – маститый и уважаемый ученый, но теперь с его головой явно что-то не в порядке. Это нашли нужным засвидетельствовать эксперты из разных научных областей – начиная с психиатрии и заканчивая («крайне легкомысленный и преступный метод!») филологами-классиками, уже столько лет узурпирующими Гая Петрония Арбитра. Впрочем, Теодор Смит… Пожалуй, да, подумал Че Гевара. Что-то уж слишком он на некоторого похож. Впрочем, слова «некоторые» Че Гевара еще не нашел, не знает. Его подарит ему однажды Муха. Муха же и придет в неописуемый восторг от композиций его новостей, что впрочем случится не раньше, чем через четыре года (а потом вдруг сделает вид, что ничего не произошло, навсегда Че Гевару «отошьет»). Но все эти четыре года Че Гевара будет пристально наблюдать за ней, неизвестно для кого создавая свои репортажи прямо с места событий. И первый его репортаж (из новой рубрики «Нереально!») будет о той странной «тропинке», что его к Мухе приведет – о полусомнамбулической девушке Оксане Киселевой.

 

 

 

[27]Песни группы «Брест»

 

Королева рока

 

королева рока заводится так
не как будильник, а как вода
как жизнь потом в самой воде заводится

 

королева рока, ты уже поняла
ни один фронт-мэн и никогда
ни в сознании, ни в бреду на тебе не женится

 

королеву рока призывают так
здесь восхваляют, боготворят
а там не узнают, прогонят, в общем как дурочку

 

королева рока – расстроенный инструмент
по жизни то есть расстроенный совсем
идеальный приемник для
песен-игл
песен-поездов
песен-пружин
без нее эти песни просто не работают

 

королева рока нужна сразу всем
а точнее не так – ее нужно всем
в очень правильном состоянии поддерживать

 

биология рока, физика рока, химия рока
танец стихий, вплетаемый пальцами
королевы рока в мир – бездомными пальцами
                                          длинными пальцами
                                                               гибкими

 

танец в зеркалах, танец в стеклах витрин
в зрачках, в ДНК, на подложках картин
этот танец без денег
сквозь слизь, сквозь слизь
ты видел что-нибудь красивее?

 

 

 

[28]Ключевые слова некоторых

 

Стрекоза

 

(из статьи Поля де Жуара)

 

Самец бабочки чувствует самку по чуть сладковатому запаху с расстояния в несколько километров. Считается, что интеллект человека – это новая ступень в развитии обоняния. Мы потеряли «животное» обоняние и обрели взамен «абстрактное» мышление. Резкое усиление обонятельной функции у некоторых психоневрологических больных (так называемый избыток) выражается в потере аналитических функций сознания, теперь тонущего и расплывающегося в конкретном, без всякой надежды – сопоставлять и обобщать, тем более – абстрагироваться. Так вот, стрекоза – обонятельная аномалия биосферы. Но и в ноосферу ей никак не попасть. Стрекоза почти не чувствует запахов, но и мыслить, кажется, еще не научилась. Так что потеряла и что приобрела стрекоза? Стрекоза – это какое состояние мира?

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >