Некоторые

 

Часть 2. В режиме летучей мыши


18. Даже

 

«Эта девушка не имеет на первый взгляд никакого отношения к «стеклянным стрекозам», - сообщал в своем репортаже Че Гевара. - Более того, кажется, будто она вообще ни к чему не имеет отношения. Совершенно изолированный, самодостаточный объект. Словно обитает в какой-то невидимой капсуле. Или сама – пустая капсула, а лучше – фантом[29]. Это, знаете, как на месте ампутированной руки или ноги человек действительно ощущает руку, ногу. И эта нога – то помогает, а то болит. Например, невыносимо болит вросший ноготь. Один человек рассказывал, как он по утрам будит фантом своей ноги, постукивая по культе. На восьмом постукивании фантом выстреливает. И тогда он пристегивает протез и идет на нем, словно на живой ноге, чувствуя всю ногу – и колено, и лодыжку, и ступню, и мозоль на ступне. Только эта девушка – фантом себя, которой еще нет. То есть есть, но там, под водой ее внешней жизни. Там бы ей и оставаться! Но культя черенка однажды все же прорастет раскидистым черешневым деревом. И она уже чувствует и ствол, и каждую веточку, и весеннюю россыпь цветов. Она будит фантом той себя, которой скоро, наверное, будет. И кто-то ей в этом (на ее беду) очень поможет, буквально вытащит сюда, толкнет. Я говорю «наверное», потому что точно ничего сказать нельзя. Но эффект ее присутствия именно такой. Типа да, пока меня здесь нет, но я – буду, еще как буду. То есть уже сейчас ощущается наличность и сила ее будущего присутствия. Но она уже сегодня этим будущим живет. Оно в ней, в тонко чувствующем фантоме предстоящей ей роли. Я видел как-то, как она в библиотеке раскладывала на столе цветные ручки, маркеры и карандаши. Совершенно непонятно, зачем ей требовалось так много канцелярских товаров. Клеящий карандаш, миниатюрный степплер, кнопки. Она так ничего и не законспектировала, хоть и принесла с выдачи стопку книг. Она была занята своими ручками и карандашами. И раскладывала и перебирала их так тщательно, словно инструменты перед хирургической операцией. А потом на какое-то время над ними замерла, словно погрузилась в только ею видимые подробности. Словно разбудила в себе фантом, уже сейчас присутствующий прообраз этой будущей операции. Посидев часа два над «инструментами», девушка аккуратно сложила их в два пенала, сдала книги, которые даже не удосужилась пролистнуть и как-то странно, победоносно, хоть и едва заметно, улыбаясь, покинула библиотеку. Она шла, пружиня тоненькой спиной и как-то очень интересно, как-то очень замечательно переставляя длинные ноги в туфлях со стразами на высоких каблуках. Словно при замедленной съемке. И то же чувство ирреальности, когда наблюдаешь за прогуливающимся жирафом. Все так согласованно, интересно и непостижимо красиво. Шелковая волна волос скользила, накатывая и отступая, по остреньким лопаткам. А она все продолжала и продолжала идти. Как будто пять километров уже прошла, а не эти двадцать пять шагов до стеклянной двери, закружившейся за ее спиной словно обезумевшие сверкающие прозрачные ангельские крылья. Всё оставалось за ее спиной. Так она шла. Всегда вперед, всегда навстречу, всегда одна. Всегда прямо на восход ее индивидуального солнца. Я был, разумеется, далеко не первым молодым человеком, который попытался с ней заговорить. Безуспешно? Не совсем. Я понял, что она обитает не только в фантоме будущей себя, но и в фантоме своей будущей жизни. Ее чувствует, а эту – нет. А значит совершенно не чувствует меня. Не слышит, не видит, не ощущает запаха одеколона, табака или пота.

- Вы позволите? – Увидев, что она собирается прикурить сигарету, я наклонился к ней с зажженной зажигалкой. Не глядя на меня – я был, наверное, нефантомный и потому совершенно отсутствующий в поле ее зрения предмет – она просто, без ужимок, вообще без всякого выражения на лице, но отчетливо и четко сказала:

- Нет.

Я понял, что продолжать бессмысленно. Что продолжение односторонней игры – и я наблюдал это не раз со стороны – приведет к тому, что девушка спокойно, не раздражаясь, встанет из-за стола и будет также долго, также непостижимо отчетливо, замедленно, красиво уходить – по проходу между столиками кофейни, потом по лестнице, потом по Зимнему саду, а я лишусь уникальной возможности еще минут тридцать-сорок, а то и целый час ее порассматривать. Она была по-своему уязвима, хоть и не чувствовала этого. Она не видела людей вокруг, но это не означало, что люди не видят ее. Ее, впрочем, это не интересовало. Не это ее интересовало. Но что? Она не ходила в кино, на дискотеки (разве что выразительно постоять где-нибудь среди беснующейся толпы), не читала, не занималась спортом, не увлекалась музыкой, похоже, была равнодушна к природе. При этом, как я узнал от одного ее однокурсника, отлично училась. Словно бы только затем, чтоб не создавать себе лишних проблем. Затем, чтоб остаться здесь, не вылететь, а вовсе не ради профессии филолога. Здесь все секрет, все тайна. В том числе, похоже, и для нее самой.

Погасив зажигалку, я отошел от ее стола, пристроившись неподалеку за маленьким боковым, вполоборота к ней, и скосил на нее глаза. Но, как я уже сказал, она не реагировала на взгляды. Сегодня она медленно попивала свой кофе, а в промежутке между двумя выкуренными сигаретами занималась следующим: нанизывала – нерегулярными и редкими скоплениями – разноцветные бисеринки на бахрому своего антрацитового шарфа. Маленькая совсем, но такая милая деталь. Девушка и вообще одевалась весьма причудливо, впрочем модненько, но не динамично, а скорее статично. Да, именно для статики, для статуарных поз. В этой одежде она могла наиболее выигрышно замирать в своих бесподобных стойках. Мне доводилось видеть ее неподвижно (и так подолгу) сидящей на перилах балюстрады главного университетского здания. Длинно, переломив ее линию коленом внутрь, она свешивала одну из своих ног в сетчатых колготках, другую подламывала под себя (я вообще не понимал, как она удерживает равновесие), а ветер надувал колоколом ее черную юбку в мелкий белый горошек. При этом она умудрялась упереть локоть в икру, а в ладонь – лицо с каким-то меланхолически-загадочным выражением. Я жалел, что не сфотографировал. Мне кажется, она была бы не против. Вообще не заметила бы. Диковинная птица. Царственная цапля. Непостижимый фантом. В другой раз я заметил ее с той стороны огромных стеклянных окон Зимнего сада. Надломив линию плеч, склонив голову, она рассматривала носок своей туфли так, словно бы на него села крупная фантастически красивая бабочка. Я уверен, она видела там эту бабочку. И еще все же несколько играла на публику, но как бы бессознательно, как бы в интересах не сегодняшнего дня, а все того же загадочного будущего. Словно бы уже сейчас вербовала. Меня вот завербовала точно. И да, мне было почему-то страшно за нее. Она была хрупкой, очень хрупкой – стеклянной. Метафизически стеклянной. Метафизически само стекло. Не знаю, как это лучше объяснить. И потому была родственницей стеклянных стрекоз. Мне казалось, она сама – стеклянная стрекоза. Но какое отношение она имела ко всем этим фантастически успешным «стеклянным» бизнесам? Бог весть. Но я чувствовал, какое-то имела точно. Вот это мне и хотелось расследовать, прояснить.

И еще мне казалось почему-то, что эта девушка обречена рано или поздно… пропасть. Что ей предначертано - пропасть. Она совсем не ложилась в сетку нормальных жизнеполаганий и целей. Она чем-то непонятным, но очень настойчиво своим (а может, не своим, может, просто в нее привнесенным, вложенным) жила. Мне казалось, она – эдакий утонченный Голем - мобилизована выполнить какую-то, ну что ли - миссию, а потом с концами сойти со сцены. Миссию не такую уж безобидную. Я видел, с каким выражением лица она как-то рассматривала свои очень длинные и не затупленные согласно моде, а остро заточенные кроваво-красные ногти. Словно должна была пустить эти ногти в дело, в ход. И не задумываясь пустит, как только это будет необходимо. Она достала из сумочки зеркальце и такой же ярко-красной помадой принялась красить губы. Обмакнула их друг об дружку – словно приготовила к чему-то - и защелкнула упругий золотистый колпачок. Я ловил себя на том, что заранее обдумываю пункты и подпункты ее апологий. Она не провинилась ничем, ее ни в чем еще не обвиняют, а я уже готов ее защищать. Будут обвинять. А я буду ее адвокатом. Я чувствовал, рано или поздно ей понадобится адвокат. Особенно тот, что сможет защитить ее от самой себя, а может быть, даже и не от себя, а от того (инородного?) тела, которым прорастет фантом ее жизни.

Теодор Смит ошибся. Насчет юридического статуса «стеклянных стрекоз». Они не были собственностью Гая Петрония Арбитра. То есть были собственностью, но не им заработаны и тем более не им выработаны. Вот, он же пишет про стрекоз – «и вообще в немалых количествах снимаемых сейчас с крошащихся окраин эллинизма». Это, скорее всего, была взятка. И вот эти странные бизнесмены пытаются эту взятку вернуть. Но реальность пугается и просто засыпает их новыми взятками. Да, механизм здесь, пожалуй, именно такой. Отсюда и эта бешеная прибыль. А эта девушка – тоже попытка взятку вернуть. Да, но что-то никто пока не пугается. А значит, я не не прав. Или все же?

Просто взятка? Но почему эта новость не кажется мне обнадеживающей? Почему? И почему все вертится в уме какое-то стекло? Какое-то «Большое стекло»? Я стал спрашивать у знакомых, говорит ли им что-нибудь это словосочетание - «Большое стекло». Наконец, где-то пятый по счету ответил:

- Ну да. Есть такая знаменитая работа Марселя Дюшана. Вошла в историю под названием «Большое стекло». Так-то у нее очень длинное название – «Невеста, раздеваемая своими девятью холостяками, даже». Именно с этим хвостиком – «даже».

За этот «хвостик» я и уцепился. Я ведь принялся рассматривать «Большое стекло» и никакой внятной связи между ним и загадочной (пусть кто-то и называет ее странной) девушкой не усмотрел. Зато усмотрел «даже». Заметил не сразу. Другую девушку, ее все Мухой зовут. Так вот, наша девушка с некоторых пор вдруг стала закруглять, закручивать свои маршруты вокруг нее, словно примагничиваясь к какому-то невидимому центру, но держась до времени своей орбиты. Что ее тянуло к ней? Все тот же невидимый фантом. Я вдруг вспомнил, когда она в совершенно невозможной с позиций гравитации позе (словно ее частично омывала невесомость и вообще как-то очень компактно и удобно устроились разнонаправленные гравитационные поля) сидела на перилах балюстрады главного здания в своей юбке в горошек, неподалеку, метрах в пяти, по диагонали от нее компания из трех человек – Муха и два парня – распивала баночное пиво, смеясь, да просто дурачась. Но в отличие от парней Муха беззаботной не была. В ней переливалась какая-то безотчетная тревога, маленькая нервозность, заставляющая ее то сережку в ухе теребить, то накручивать на палец прядь волос, то покусывать губы. Недвижимость и абсолютная отрешенность всего облика Оксаны Киселевой – а именно так зовут, но к ней совсем не подходит, нашу таинственную девушку, - словно была фоном, по которому и чертила свои тонкие иероглифы – вот бы прочитать – легкая нервозность Мухи. Вот так они впервые и наложились, совместились в моем сознании – как фон и загадочные иероглифы, что-то сообщающие то ли с него, то ли ему (этому фону, в смысле). Так что Муха и была этим непостижимым «даже». Кроме «даже», я пока не наблюдал ничего. Как ни странно, сперва прояснился самый темный и даже несколько нелепый элемент названия «Стекла». И к этому элементу Оксана Киселева бессознательно, но очень фантомно льнула. Позже, года через два, когда девушки будут уже вовсю, так сказать, дружить, я не постесняюсь заглянуть в синюю, какую-то детскую на вид тетрадь, которую Муха забудет на столе нашей студенческой кофейни. Окажется, что это что-то типа дневника, даже скорее мемуаров по горячим следам, ведь события отражались в нем с известным опозданием. Не постесняюсь и ксерокс с некоторых страниц снять, тех, на которых Муха рассказывает о каком-то подводном зарождении их «дружбы». Это очень интересный документ. И что удивительно. Муха тоже проводит связь между нашей девушкой, которую она уже Клеей зовет, «Сатириконом» и «Стеклом» Дюшана… Правда, как-то проскальзывающе, мимоходом. Муха вообще выбрала для своих «мемуаров» какую-то несвойственную ей, проскальзывающую интонационную среду. Решила перехитрить «шестое чувство» Амалии Гольцевой? Или создать ощущение тех самых слоев морской воды, сквозь которые она на Клею и смотрит? В любом случае, хоть и мимоходом, это все же будет еще одним подтверждением, что связь между Клеей и «стеклами» – есть, раз ее упорно и совершенно независимо друг от друга замечают несколько человек, по крайней мере двое – я и Муха.

 

 

[29]Ключевые слова некоторых

 

Фантом

 

(из радиоинтервью с Сашей Вереском,лидером группы «Брест»)

 

- Саша, ты ведь понимаешь, каждая твоя песня – в каком-то смысле фантом!
- И в каком же смысле?
- Искусство вообще фантомно по своей природе. Я вот читал тут «Жизнь Арсеньева» Бунина на днях и параллельно слушал твою песню «Чернорабочий». Там такая музыка – и в самом деле словно руда перерабатывается. Прямо чувствуешь. Настоящий фантом какого-то ментального рудника. Так вы это сделали наглядно, живо очень. Фантом тяжелой и как ты выразился черной работы, но какой-то другой, какой-то не шахтерской совсем. Да и ты – стоишь себе с гитарой на чистенькой сцене и просто песенку поешь. Но очень осязательно, очень чувствуется, прямо телом чувствуется – и у тебя, и у Бунина (ну, совпало так, совпало) – какие-то такие фантомные состояния мира. Мир вовсе не в этих состояниях, а полная иллюзия, что в данный момент – именно в них. Что вот оно, то, чего на самом деле нет.
- Ты полагаешь - нет?
- А разве есть? Только кажется. И как кажется! Друзья, а теперь слушаем «Чернорабочего» - песню-фантом группы «Брест».
- Которая только нашему Валечке фантомом кажется. Хотя… что такое фантом? Просто способ присутствия. Того, что было. Того, что будет. Того, что под водой. Или того, что в грезах, в снах… Фантом – это способ присутствия тех, кого сюда сегодня не впустили.
- Ты полагаешь, есть такие?
- О, сейчас я предпочел бы вообще ничего не по-ла-гать…

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >