Некоторые

 

Часть 2. В режиме летучей мыши


19. По разные стороны очень бурной реки

 

«…Клея – тоже вымысел, - читаем в «мемуарах» Мухи. - Но она никогда не узнает об этом. Просто не согласится узнать. Возможно, из чувства самосохранения, оно же - чувство страха, однако, будучи опосредовано именно страхом, самосохранение так часто превращается в акт самоубийства, что подтвердит уже сама ее судьба, ведь самоубийство иной раз свершается не одним махом, а - медленно, столь же медленно, сколь и неизбежно. Но так или иначе в 1954 году, то есть лет за тридцать лет до своего рождения, она уже делает это: пристально смотрит в море - «Раздевающаяся девушка» работы знаменитого, но очень странного японского художника Мицуеси Мацути, с неизбежностью возвращающего нас к «Большому Стеклу» Дюшана: только здесь она, капризно скроенная из железяк, осколков, и трубочек, по которым к ней поступает какой-то таинственный газ, раздевается своими собственными девятью холостяками. (Это ж надо, Клея отберет в свою компанию ровно девять парней!) Но если Дюшан фотографирует внутренности (ведь фотографировать можно и мастеря), то Мацути абсолютно точно передает внешность, так что даже и сама она была поражена, а Клея - девушка с нетипичной внешностью.

На картине все совпадает с оригиналом: от длины и фактуры волос до структуры кожи и мышц (а у Клеи кожа тонкая-тонкая, совсем безволосая, белая и шелковая), от фигуры в целом до знакомых, слишком знакомых оттенков и капризных надломов пойманной позы, от форм ее ягодиц до характера целомудрия (такого же неопытного, как в постели с Мадонной), от конфигурации щиколоток до швов на чуть сморщившихся на щиколотках чулках. Клея носила, впрочем, колготки - но тоже со швами! Вы можете посетовать на то, что портрет - со спины. Но каждый портрет Клеи - а в период с 1950 по 1978 год Мицуеси Мацути написал восемнадцать портретов Клеи - со спины: по определению! Ведь ее глаза, разноцветные, между прочим, один голубой, а другой зеленый, всегда обращены к морю, даже если вам и кажется, что рассматривает она не море, а вас. Море изначально вклинилось между нами: ведь только из моря и можно увидеть лицо Клеи! И потому в ландшафтах нашей дружбы обнаруживается так много крупных кристаллов соли, а также окаменелых раковин, крабовых клешней и морских звезд, наткнувшись на которые где-нибудь в скалах на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, географ-профессионал обязательно констатирует: «А когда-то здесь было дно морское». Но он уж вконец ошибется в природе странной доисторической породы, причудливыми узорами украсившей вышеупомянутое дно. Ведь это просто остывшая сперма Саши Октавы: месторождение таких многочисленных и таких обычных пористых душ.

 

…Нет, судьба не швырнула мне Клею в лицо жестом рассвирепевшего дуэлянта. Она аккуратно обыграла ее явление чуть хрипловатыми периферийными обертонами. На горизонтах моих будней, некогда ангельски ясных, шершавыми вспышками замаячили незнакомые сигнальные огни. Я застопорилась вдруг на «Сатириконе» Петрония. В этих живописных руинах (что «Сатирикон» - завещание Петрония, я не сомневалась) вечно свершалась упорно ускользающая от внимания, преступная, как мне казалось, но крайне трудолюбивая деятельность моего сердца. И вот в этом матовом глазе, под колпаком таких маленьких и тесных неживых хрустальных небес, который мы упорно называем реальностью, склонившись над завораживающими страницами в том числе и моей истории, я не понимаю ее в те дни так наэлектризованно и напряженно, что даже сегодня ночью от этих разрядов светится море, осторожно раздвигаемое руками милого моего Саши (и почему их всех Сашами зовут?), по обыкновению слишком далеко заплывшего от берега... - Деятельность моего сердца, к которой я, однако, не была подсоединена.

Итак, симпатическими чернилами выведенная на полях моих недоумений, рано или поздно Клея должна была проявиться. Ну там, высыпать громким шепотом после просмотра «Смерти в Венеции» на соседний столик в кафе горсть крупных воображаемых жемчужин. Или в самый разгар «Монадологии» Лейбница просунуть в аудиторию свое внимательное лицо, вдруг сощурившееся на солнце, брызнувшее ей в глаза из огромных окон, и оказаться тем единственным из всей «Монадологии» Лейбница, что и задержалось в памяти. Прервать вкрадчивым вопросом (тактичность никогда не значилась в списке ее добродетелей) затяжной поцелуй на перемене в тупичке под лестницей на переходе с девятого на десятый этаж: «А нельзя ли, мол, прикурить?», и затем невозмутимо медленно прикуривать от поднесенной мной спички, которую она задувает тонкой струйкой дыма, манерно отставив ногу в серебряной туфле, пробуравливаемая двумя парами глаз: очень недобрых - Мити и моих, скорее любопытствующих: «Благодарю». Так судьба исподволь подготавливала другой поцелуй: поцелуй Клеи – Невесты - самое рискованное из богатого арсенала ее стеклянных прикосновений...

 

...Клея выращивала свой поцелуй медленно, как иные кандидаты наук выращивают кристаллы - не один месяц, изредка заглядывая в маленькое окошечко специально оборудованной и мощно оснащенной техникой камеры. Кристалл не должен вырасти бракованным. А так - занимайся своими делами и жди. Не знаю, кто из нас был камерой. При взгляде со стороны, две неразлучные девушки на высоких каблуках весело проводили время в довольно пестрых и безалаберных компаниях, оформившихся со временем, однако, в убедительную систему. Потому что Клея формовала обстоятельства. Неосознанно, подобно зернышку льда-девять, ненароком угодившему в реку. Только это были не ее обстоятельства. В том-то и дело. Занятая, казалось бы, исключительно собой, она неудержимо и последовательно мимо себя - промахивалась.

Вот киоск с прохладительными напитками (жара!). А вот - я. Между нами - зеленый газон с несколькими выложенными ракушкой дорожками. Мне нужно пройти три шага прямо, свернуть налево, свернуть направо, и я - у цели. Но - нет. Между нами - новый газон, с новыми выложенными ракушкой дорожками. Я буду идти предельно старательно, но снова не попаду: не туда попаду. Даже если рвану прямо сквозь траву, игнорируя все варианты, предложенные педантично правильными дорожками из ракушки. Когда мне снятся эти заколдованные газоны (Эх, вывози кривая, - однажды я рискну), я знаю, мне снова снится путеводная нить Клеи, лично для нее обернувшаяся трагедией, которую пока что, однако, ничто не предвещает.

 

…В ментальном пространстве свои катастрофы (наши). И вот, медленно подтачиваемые въедливо-терпеливой морской волной, с большой высоты обрушиваются на береговую гальку впечатляющие скалистые конгломераты, с грохотом раскалываясь на причудливой формы камни, укладывающиеся старательно, как губы очень старой дамы, в самые непредсказуемые ансамбли. Глыбы скатываются, где легче, туда, где тянет. Законов физики и здесь не избежать. Эйнштейн работал ведь над теорией инвариантов, и очень печалился поначалу, что о ней говорят: относительности. Бывает немного жутко за рюмкой мартини смотреть в красиво накрашенные глаза такого вот каменного завала, крайне озабоченного сложными взаимоотношениями Димы, Кости и Наташи.

В Клею камни не скатывались. В этой девушке жила, казалось, особая, граненая и переливчатая, пусть и весьма агрессивная, среда, в которой зрительные лучи преломлялись под самыми неожиданными, внезапными и экстремальными углами. Отсюда и экстремальность всего ее облика. Но вот беда. В Клее видно не только за углом. И даже не только за экраном. В Клее совершенно не видно ее самой.

 

…Можно и даже весьма занимательно конспектировать скульптуру Джакометти - так, от скуки, где-нибудь в глубоком кресле среди вяло текущей вечеринки: в Джакометти тоже много резины, сумасбродств тяготений и эластичностей. И вот рука бездумно чертит на листе эти протуберанцы групповых электрокардиограмм, складывающиеся в любопытные иероглифические тексты. Мир внезапно ускорился, а потом - затормозил (тоже немножко иллюстрация к Эйнштейну). Истончился, вытянулся, завысовывался из вязкостей, было взмыл, и - обмяк, растолстел, опал, погружается. Отпустило и взяло, мир Джакометти удовлетворенно болтает в наших зрачках своими гипертрофированно крупными предприимчивыми ступнями. Хрупкое умерло. Не потому что разбилось. Потому что - не бьется. Мир Джакометти - самозащита Клеи. Мягкое, эластичное, вязкое подстраховывающее место, выставляющее вовне острые игольчатые затылки, локти и позы независимого стороннего наблюдателя. Неужели Клея действительно подготовлена всеми этими художниками? Неужели Клею подстраховывают уже не день, не год и даже не век? Для меня это полная неожиданность. Я просто хотела сделать маленькое вводное замечание: при желании, мол, можно законспектировать даже Джакометти, - Клеей, как СПИДом, позволительно разве что - заразиться...

 

…Джакометти... Мацути... Дюшан... - Всей этой шушерой Клея не интересовалась. Она, вообще, - не интересовалась. Наотмашь. Она - присутствовала. Причем, как правило, вовсе не там, где в данный момент находилась. И потому, даже если и рядом, даже и взявшись за руки, вы всегда шагали с Клеей по разные стороны очень бурной реки, пусть русло ее и пролегало меж линий жизней ваших сомкнутых ладоней. В любом, даже самом тесном и замкнутом пространстве (например, в «Старшей Эдде», лекцию по которой Клея по необъяснимым для меня причинам прямо-таки жаждала посетить) она обнаруживала одной ей ведомую анфиладу и, подобрав бахрому плавно льющегося момента, как обвислые складки подола чуть длинноватой юбки, зачарованно покидала вас, вычерчивая по ходу замысловатые примеривающиеся дуги и петли и, наконец, растворялась - где-то там, за ее пределами…

Да, Клея еще спала. Вот только делала это все ближе, ближе…

 

…Клею притягивал ко мне, мне думается, комфорт. Ей было со мной комфортно, - она признавалась, - все комфортнее и комфортнее. Она неумышленно выбирала место рядом: в кинозале, в столовой, за чашкой кофе в студенческом кафе, в летнюю сессию на траве под цветущим каштаном.

«Ну что она кружит? - сердился Митя. - Как коршун какой-то! Чего ей надо?»

Между тем Клея, по обыкновению опоздав на лекцию, сощуренными невидящими глазами прощупывала аудиторию, распустив по воздуху тонкую паутину метафизических осязаний, и неторопливо поднималась по лестнице, примериваясь к пустующим местам, - в третьем ряду с краю, в пятом, - а потом, подняв полскамьи молодых людей, громко захлопавших откидными сиденьями, именно с того ряда, в котором расположились мы с Митей, и безразличная к замечаниям, отпускаемым в ее адрес обалдевшим от такой непосредственности лектором, втискивалась прямо между нами, покойно расположив на столе свои длинные в кольцах пальцы, разглаживающие глянцевые страницы ее изрисованной элегантными профилями тетради. Тетради, как и ручки, у Клеи всегда были словно с выставки канцтоваров: какие-то особенные, не знаю даже, где она их раздобывала.

Меня, как выяснилось, Клея не замечала. В упор. Когда однажды, не выдержав, я с ней заговорю, она увидится: «Ты, верно, перевелась с вечернего?» - как, мол, раньше, второй год учась на одном курсе, мы с ней ни разу нигде не пересекались. И дело не только в том, что, в масштабах Клеи, я была, наверное, девушкой весьма заурядной. Чем смазанней и туманней был для Клеи повседневный фон, тем ярче, выпуклей и сказочней проступали в нем некоторые детали. Я ей требовалась именно такой: расплывчатой, акварельной, смазанной. Рассмотреть меня никогда не входило в ее планы. Думаю, Клея растеряется, если вы предъявите ей для опознания мою фотографию (шучу).

 

…И вот – случилось. Клея словно прозрела. Как с ней это произошло? Как будто кто-то помог, очень сильно толкнул. Не просто толкнул, а как-то вывел на поверхность из невидимых подполий реальности. Словно выполнил для нас очень сложную черную работу, переработав целые залежи, целые геологические пласты, взбуравил и взорвал подземные плиты спрессовавшихся чувств и состояний. - В этот момент, о чем Муха, конечно, не знала, совершенно синхронно и немного устало улыбнулись сразу несколько некоторых: в разгар обсуждения с привередливым автором обложки его будущего бестселлера «А везде!» внезапно отключился в совершенно постороннюю теме разговора улыбку и пробыл в ней секунд двадцать пять, не менее, Миша Денич; Кира Блик уронила чуть рассеянную и какую-то совсем уж отрешенную улыбку прямо в один из очень веских аргументов Фаворского; Колин Бэйт рассек серпом улыбки мрачное выражение своего лица, как солнечный луч тучи; этому лучу, протянувшемуся к ней из-за зарешеченного окна ее больничной палаты слабо – но какой мощный симптом выздоровления – улыбнулась Шарлотта; отчего внезапно прямо посреди заседания научного совета своего института, несколько смутив коллег, принялся совершенно немотивированно улыбаться Поль… Муха даже, наверное, приостановилась писать, во что-то всматриваясь, но, так ничего и не увидев, тоже зачем-то и тоже устало улыбнулась и тут же вернулась к своим просветившимся чьими-то улыбками строчкам. - Сама бы Клея с этим точно не справилась. Так и спала бы всю жизнь (что лично для нее было бы гораздо лучше; но ей-то тоже хотелось интересно жить, хоть ее и заинтересовывали вещи исключительно очень странные). Но нет. Еще буквально вчера погруженная в себя, сегодня она друг вывернулась наружу – метнулась, просто рванула. Принюхивается, присматривается, так цепко, словно с какой-то целью. Вечно одна (и она хотела быть одна), сегодня она вдруг таким… лидером, таким… командиром еще не сформированной роты. Столкнувшись со мной в курилке девятого этажа, она вдруг посмотрела на меня ясным-ясным, совсем проснувшимся взглядом и чуть по-хулигански сбила пепел с сигареты - необычно, длинным ногтем указательного пальца, безапелляционно заявив (а мы ведь все еще были практически незнакомы):

- Ну что, пойдем?

И в тот же миг невидимый палец стряхнул с солнца серое надоедливое облако. Мартовский день протянул к нам сквозь пыльные окна свои цепкие щекочущие щупальца, мгновенно втащив нас в свои переливающиеся солнечные внутренности. Как два резвящихся в море дельфина, мы ныряли в подземные переходы и в унисон показывали солнцу свои длинноволосые головы: на Волхонке, на Чистых прудах, на Знаменке. Мы, кажется, избороздили в тот день всю Москву. Митя напрасно ждал меня в библиотеке.

Митя?.. Извините-подвиньтесь, Клея - явилась. И ненужными стружками посыпались в разные стороны не только Митя: планы, мечты, обязательства, надежды - все оболочки моей жизни, последней из которых буду, разумеется, я сама»[30].

 

 

 

[30]Песни группы «Брест»

 

Чернорабочий

 

не думай, не дрожи
сомненья положи
в банк Менатеп с хорошими процентами
сомненья – капитал
пусть ими крутят все
сомненья станут долларами с центами
вот мир и влюбится в твои сомнения
будет любить твои сомнения
преумножать твои сомнения
работать на тебя – как я

 

позволь мне сделать за тебя
всю черную работу в твоем доме
твой дом как этот стадион, как зал
вокзал для всех, где нашим поездам не встретиться

 

черная работа – это когда
перерабатываешь породу за породой
черная работа – это руда, руда, руда, руда
из которой никогда не добыть радий и золото
руда, руда, руда – прямо на этой сцене
я – чернорабочий грез и сладостных песнопений
и руда уже не руда, скорее какое-то желе
желе уже не желе, скорее какой-то туман
туман уже не туман, скорее какой-то просвет
просвет уже не просвет, скорее вокзал
где нашим поездам опять не встретиться

 

позволь мне сделать за тебя
всю черную работу в твоем доме
твой дом как этот стадион, как зал
а зал глядит с недоумением –

 

мой милый, добрый, умный зал

 

позволь мне сделать за тебя
всю черную работу в ее доме
тот дом как этот стадион, как зал
вокзал для всех, где нашим поездам… а, может быть?

 

ну да, забыл: руда, руда, руда, руда…

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >