Некоторые

 

Часть 3. На фильтрах «Ой»


28. Расстояния дали сбой

 

Это несколько проблематично, но если все же попытаться привязать ее к календарю, история Мухи с Клеей окажется растянувшейся примерно на шесть лет (три года очень плотного контакта и три постепенно редеющего, исчерпывающего себя). Каждому году Муха дала название. Год Битых стекол. Год Стерки. Год Кафельного пола. Год Слепой балерины. Год Их кинопленки. Цветок Эсфири. Но ни она, ни кто-то другой из некоторых (кроме Матиаса, в форме воображаемого балета снова и снова фиксирующего их в своей голове) почему-то не нашел нужным эти годы как-то еще зафиксировать, описать. Сама Муха, например, оставила крайне обрывочные и какие-то словно периферийные записи об этом времени. Из них следовало, например, что Год слепой балерины как-то так с Улыбкой Рембрандта ван Рейна совпал. Был и маленький отрывок про диффузию. Что диффузивный процесс, чтобы осуществляться, должен активно выводить из себя расстояния, в темпе избавляться, отплевываться от них. Но расстояния не исчезают бесследно. Значит, должны появиться в другом месте. Были между Мухой и Мухой. Между Клеей и Невестой. Между Невестой и Мухой. Вытекли оттуда и вот теперь принялись восстанавливаться между Клеей и Мухой, объединившейся, наконец, с самой собой, чего она и Клее совершенно искренне желала. Впрочем, в планы Клеи это не входило (не это входило). И расстояния – тем более. Она, конечно, не могла предугадать их наплыв. Ведь, в отличие от Мухи, только теперь, только в Год Их кинопленки, узнала расстояния в лицо, прочувствовала их. И ужаснулась, что больше не может расстояниями крутить – но было поздно. Расстояния все дальше, все невозвратней разносили их. Клея попыталась было, как могла, их устранить. И потому начиная с какого-то момента она смотрела уже только на расстояния – не на Муху, а потом и вовсе от нее отвернулась. Именно тогда все некоторые вдруг почувствовали, что расстояния дали сбой, ушли (точнее уходили - и как долго будут уходить? и уйдут ли вообще?) по другому руслу. Но молчали об этом, боялись сглазить, что ли. Ведь всего-то и случилось, что Муха как-то пристроила свою иголку[41] – в период самого тесного, самого диффузивного общения с Клеей – в ее сумку. Муха быстро испугалась (она крайне иголкой своей дорожила), но иголку эту в сумке Клеи уже не нашла. Она очень расстроилась, потому что, если честно, то прямо с того Нового года, с той ванной комнаты, Муха беспрестанно носилась с ней, как с драгоценностью какой-то, как с самой ценной своей вещью, то вкалывая в коллаж Ги на их общежитской стене, то припрятывая на дно шкатулки, которой ей служила раковина тридакны, то пришпиливая в свой любимый блокнот, горько сожалея при этом, что у нее нет сейфа, а стоило бы его завести ввиду беспрецедентной ценности этой «иголки», то вешая на новогоднюю елку в своей первой съемной квартире (рано или поздно они с Клеей разъехались, замуж повыходили, все ведь выходят в их возрасте, но это тоже был один из этапов их диффузии, ведь Муха стала женой Саши Октавы), и вот не нашла как-то вечером ничего лучше, чем опустить, предварительно положив ее в маленький конверт (она вовсе не хотела поранить Клею) в сумку своей подруги, вовсе не ожидая, что именно эта иголка внезапно разделит их и, подобно магниту, притянет в жизнь Клеи все пополняющуюся коллекцию расстояний. И началось… Что? Клеино соревнование с расстояниями (как она их чувствовала, понимала), их неравный бой, слишком нечестным было различие весовых категорий (впрочем, расстояния никогда не бывают честными). И теперь, как когда-то на слепые желтые дворики, Клея жаловалась Мухе на расстояния, но Муха уже ничем не могла (хотя и пыталась, конечно) ей помочь. Просто наблюдала, то удивляясь, а то не очень.

Да, Клея научилась вдруг вывалить перед ней на стол, словно из собственной сумочки всякие там пудреницы, помады, зажигалки, разнокалиберную мелочь, среди которой обязательно встретится то пфеннинг, то цент, то еще невесть что, завалявшаяся ненужная брошь из павлиньего глаза, а то с невероятно синим огромным фальшивым камнем, синий же скарабей в крошках табака, позапрошлогодняя открытка с выразительно изогнутым японским деревом (на открытке - два слова: «Несравненной! Павел»), обрывок шелковой разноцветной ткани, серебряная пуговица от давно заброшенного пальто, чья-то запонка с тигровым глазом, газовый баллончик, щипчики, часы с одной стрелкой и без ремешка, два мелка невесть откуда взявшейся пастели (Клея не рисовала), припорошившей, однако, и часы, и пфеннинг, и газовый баллончик, и пудреницу, - да, она умела в два счета засыпать расстояниями весь стол, протянувшийся между ними, и не просто так, в первозданном беспорядке, а всякий раз находя оригинальное композиционное решение. Клея как-то обзавелась таким длинным и узким дубовым столом, довольно подержанным и страшной обузой ввиду частых переездов ее бездомной жизни. Она любила свой стол так преданно, как некоторые свою голубую своенравную кошку Мусю, и, торжественно усаживаясь с одного его конца, предлагала Мухе занять место там, далеко-далеко, - «Нет, ты сядь здесь», - у другого края и начинала разговор по обыкновению вкрадчиво (это был довольно грустный период Клеи сопротивляющейся, Клеи немножко уставшей: отступившей как будто, но еще наступательной): «Вообрази» и изредка - «Веришь?» - так, для разнообразия. Так же внезапно, как приобрела, она однажды выбросила свой стол на свалку: «Ты сядь, пожалуй, вот здесь», - и Клея, минуя взглядом образовавшееся в комнате пустое, но все еще многозначительное пространство, указала Мухе на засыпанный разноцветными подушками ковер, объявившийся вдруг у окна, в центре которого она церемонно установила массивный иранский серебряный поднос (они с Лукиным чуточку увлеклись в то время антиквариатом, - так, по средствам, неважным). Одним словом, чего только не побывало между Клеей и Мухой на этом столе, - изобретательность и неугомонность Клеи в этом плане Муху прямо-таки поражала, - в том числе и массивные псевдосредневековые, - привет из Канады, - кованые кузнечные загадки. В одной их них требовалось выпутать из сложно переплетенных цепей безнадежно запутавшуюся в них кованую тяжелую рыбку. Муха - билась. Клея - билась. Следуя своему упрямому характеру, часами бился Лукин. Выпутал, однако, сантехник, приглашенный прочистить унитаз: «Как ты это сделал?» - «Не знаю. Случайно».

Клея использовала стол, как некоторые используют искусственное выставочное пространство (перформанс, ready- made - этих понятий Клея не знала), так что иной раз Мухе приходилось «воображать» через сложную композицию из трех разнокалиберных настольных ламп, с разной интонацией склонивших в разных направлениях свои головы, одна из которых повязана пестрым шелковым платком, а на другой - вязанная норвежским узором шапка. «Вот, стирала пыль с ламп», - зачем-то оправдывалась Клея, а свет безжалостно бил между тем в стены, в потолок, Мухе в глаза, на скользкий шелк сползающегося с кромки стола еще одного платка цвета свежей артериальной крови, предназначавшегося, наверное, для третьей лампы, но убедительно забытого: как чья-то рана, разросшаяся между нними. Свет - бил, а Клея в тени собственной фантазии подробно повествовала Мухе о том, как и почем она покупала на рынке персики - не сегодня в Москве, а еще подростком в Лоо. Или там скрипичных смычков, рассованных по вазам с хризантемами и единственной желтой уже рассыпающейся на лепестки по паркетному полу розой, и торчащие из ваз словно узловатые ангельские пальцы. Нет, Клея, отдадим ей должное, не сказала: «Вот, я наканифоливала смычки». «Чирич - мудак», - вот что она сказала, выразительно посмотрев на Муху меж смычковых стручков и, фыркнув в сторону, позволила им расчертить свой изумительный профиль мгновенными автографами, оставленными густыми чернилами тени на шелковистой бумаге ее ослепительной кожи.

Весь вечер девушки прозлословили о Чириче. И это при том, что Клея была с Чиричем едва знакома, Муха же - незнакома вовсе. Мы никогда не знаем, где, за что и почему нас выбрали вдруг предметом. Не знает, конечно, и Чирич. Ярослав Игоревич, между прочим. Если вам очень хочется употребить слово квёлый, или слово Фёкла, или - кабриолет, вы всегда найдете повод. Клее явно хотелось употребить Чирича, быть может, просто из фонетических соображений. Или он был как-то чересчур элегантен и артистичен в тот день, на ее вкус. Клея встретилась с ним в рекламном агентстве, очаровалась, словила флюид, а он, в свою очередь, - пренебрег, дал почувствовать. Тогда дело просто в амбициях, к вибрациям которых Клея, впрочем, была не особенно чувствительной. Муха представляла себе Чирича высоким, симпатичным, немного сутулым, насмешливо склоняющимся и в безупречно смятой белой рубашке, растворенной на волосатой груди с чуть крупноватым рисунком кожи. Клея выспросила про Чирича у Леночки Субоч, чья лучшая подруга приятельствовала с его любовницей, навела справки у Валентины Геннадьевны, коротко знавшей его маму, осведомилась у Димы Калиничева, как-то ведшего с Чиричем неосуществленный совместный проект. Иногда на нее находило. Это даже не любопытство. (Клея - не любопытна, категорически). Возможно, Клея просто решила наканифолить Чиричем свои невесть откуда взявшиеся смычки. И ей требовалось много Чирича, на целый вечер, ровно столько, сколько понадобится и даже с избытком. Хотя, что значит, невесть откуда. Клея, конечно, нащупала их в собственном сердце (ах, что это такое угрюмое, недоброжелательное и тягостно молчаливое: ага, смычки). И выставила на аукцион. Лоты с этого аукциона уходили в лёт, не застаивались. Муха помнит только застрявшего как-то вечера на три (то есть, получается, где-то на две недели, подруги встречались уже не так часто) полуметрового Тота, как и полагается, с головой ибиса, - что-то гнало ее по улицам, заставляя заглядывать в магазины, на рынок, Муха даже подозревала, бродить по свалкам, пока ее взгляд мгновенно и нетерпеливо не выхватывал в какой-нибудь витрине искомое, еще секунду назад она и не подозревала, что именно это будет, например, этого вот Тота, которого Муха затем и наблюдала, сперва - в окружении выводка матрешек, затем - стопочек журнала Vogue и, наконец, изысканной композиции из вазочки маринованных огурцов и запотевшей холодной бутылки «Голубого топаза». Нет, водку они не пили. Они пили, кажется, вишневый сок. И разговаривали про учительницу математики из заснеженного дальневосточного детства Оксаны Киселевой. Как маленькая девочка, уткнувшая свое лицо в ногу папы, - «Не смотрите на меня. Я стесняюсь», - Клея прятала свои глаза за узким бедром Тота, пришедшимся как раз на уровень их взглядов. Муха подавалась чуть вправо в поисках ее меланхолического лица. Она тоже делала движение головой вправо. Муха - влево, и Клея - наоборот. Эдакий блуждающий по скалам Нового света прожекторный луч (Муха - прожектор, Клея - ее луч). А, может быть, она просто на Муху так смотрела: бедром Тота. Своеобразно, мягко говоря. Зато - честно. Когда Муха слышала словосочетание «личная жизнь», она тут же видела перед собой эту настойчивую переменчивую жизнь, свершающуюся на пресловутом столе ее подруги, выворачивающейся наизнанку, как драповое пальто, подбитое нежным каракулем, который оно (пальто) просто не может не засвидетельствовать миру, который - такой назойливый, такой тесный - из себя и высыпает, и с ужасом, а скорее все же с облегчением, думала, что вот, мол, у меня самой теперь никакой такой личной жизни - нету. Да и Клея свою все пыталась… сокращать. Но сокращение расстояний[42] - фикция. И Клея, как никто другой, это знает. Едва исчезает Тот, как является этот - огромный заржавевший гвоздь, обставленный новогодними звездочками и светящейся гирляндой из рождественских ангелочков. Ты пытаешься сократить расстояние. Но расстояние вырабатывается снова - как сперма. Стесняясь быть голым, расстояние прикрывает перспективами свои оплодотворяющие аспекты. Расстояние темно, как Гераклит, и уклончиво, как дипломатическая улыбка. Расстоянию улыбнулся Рембрандт ван Рейн. Улыбнуться ведь тоже порой - исследовательский метод. Рембрандт вводит расстояние (всё расстояние) в интерьер. Это можно увидеть это в «Вирсавии с письмом Давида» и еще раз увидеть - в «Купающейся Хендрикье».

Ни один из ее мужей (а только на веку Мухи их было у нее два) так и не разделил с Клеей ее сокровенность - ее стол, расцениваемый в лучшем случае как каприз или экстравагантность, и который Лукин, к примеру, вообще предпочитал считать хозяйственным, и сдвинув в сторонку Клею, сложно и красиво расположившуюся на нем, самостоятельно гладил на заповедном столе свои многочисленные клетчатые рубашки. Клея, между тем, молча поднимала с пола упавшего от размашистого жеста Лукина шахматного коня и выжидала момент, чтобы вернуть его в компанию из деревянной африканской маски и нескольких пружин, вынутых из какого-то престарелого дивана и трогательно украшенных разноцветными бантиками, засушенными бабочками и искусственными цветами. Потому что Клея - умна. Гораздо умней, чем это может показаться. Особенно при взгляде на ее прощальную композицию - из рыжих туфель, рыжей же сумочки и небрежно наброшенной на них палевой шали с прорыжинами, так напоминающими ржавчину, в длинной бахроме которой запутались многочисленные бусинки цвета подмороженных рябиновых ягод. Все бы ничего, не будь ее восхитительная шаль в нескольких местах схвачена цепкими лапами крупных, с хороший мужской кулак, и таких же мохнатых пауков - убийственно игрушечных, из пластмассы. Этих-то пластмассовых пауков вместо руки Клея и протянула как-то раз на прощание Мухе.

- Ты, знаешь, больше не надо, Муха, не приходи, - не глядя ей в глаза, сказала Клея. - И еще, я очень прошу, не думай обо мне. Никогда. Меня не было. Тебя не было. Всего этого тоже не было. Я хочу жить, я хочу забыть этот странный сон. Я не знаю почему, но мне кажется я была жестока с тобой. Мягко говоря. А ты мне позволила. Заманила даже. Я тебе никогда это не прощу. Даже если забуду. И ты забудь. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать. Совсем, совсем никогда обо мне не думай!

Это был приказ. Но Муха не выполнила его. Муха не может не думать о Клее. Тем более, что все попытки восстановить контакт – простой теплый человеческий контакт, Муха ведь, правда, любит Клею, мало ли чего меж ними понамешалось, ведь между всеми понамешивается - оказались тщетными. Клея бросила ее. Вот так. Зато до Мухи все же докричался Че Гевара.

- На, - сказал он и положил перед ней на столик кафе очень маленький предмет - ту самую иголку, пристроенную ей как-то в сумку Клеи.

- У тебя? Но как? – изумилась Муха.

- Да она выбросила. В пепельнице оставила. Там, в нашей общежитской кофейне над Зимним садом. А я взял. Это мой талисман.

Но Муха уже вставала из-за стола. Именно потому, что ей некуда было из-за него уйти. Совершенно некуда. Только здесь. Потому и ушла. Че Гевара не очень понял. Че Гевара еще не сделался Новостью. Первой настоящей Новостью некоторых. Но это, наверно, уже другая книга.

 

 

 

[41]Ключевые слова некоторых

 

Иголка

 

(из интервью с Сашей Вереском, лидером группы «Брест»)

 

- Саша, я слышал, у тебя какая-то очень интересная классификация песен. Ты их делишь на какие-то поезда, пружины и иголки…
- Не на какие-то. А конкретно и строго – на поезда, пружины и иголки.
- Только свои?
- Почему же? Свои как раз пока никак не делю. Немного не мое дело. Хотя и мое тоже. Пружин не пишу. Поезда иногда пою. Ну и иголки тоже. А вообще моя классификация, конечно, еще неполная.
- Поезда…
- Давай не будем про них сейчас. Это крайне интересная тема. Но о ней бы надо подробно.
- Иголки короче что ли?
- И короче и длинней. Вот, кажется, главная функция иголки – сшивать ткани. Но мало кто обращает внимание на побочный эффект. Ткани-то сшиваются, конечно, но ценой расщепления нитей. Вот это действительно интересно. Ну и продуктивно, конечно.
- И что это за… продукция?
- Ой! – сказал Саша и сделал страшные глаза. – Я серьезно, кстати. Это продукция именно марки «Ой».

 

 

 

[42]Ключевые слова некоторых

 

Расстояния

 

(из записной книжки Гриши Виннова)

 

«Бесконечность – вот ответ на все вопросы», - сказал как-то Даниил Хармс, больше ничего не пояснив. А ведь бесконечность – она такая компактная, маленькая, незлобивая, вся в каких-то сушеных цветах и бабочках. Бесконечность – это ностальгия, сентиментальность, а заодно и тупая боль в висках. Вся в ладонях у расстояний. Да, бесконечность (то есть не дотянуться, не достать) – это только функция расстояний, их главное качество, их непреодолимость, их жизненная сила. Сапфо, бесконечная Вселенная разлетается во все стороны не где-нибудь там, а между мной и тобой. Только расстояниями сильна и держится реальность… Но теперь расстояния – ты ведь тоже заметила? - куда-то немножко сползли… И не нам их натягивать обратно…

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >