Некоторые

 

Часть 1.Эффект медузы


3. Совершенно не отправленное письмо

 

«Нет, так больше нельзя. – Кричат и стонут на марочке Кирины глаза. - Мне не вынести твоего лица, которое я вынуждена не видеть. Снова не видеть. Все время не видеть.

Непростительная расточительность: невыносимо щедрый дар - этим шершавым стенам, занавешенным окнам, этой пепельнице, полной выкуренных тобой и так никогда и не рассказанных историй... Твоему отчаянию. Нашему несчастью. Моей печали. Я подкармливаю ими целый мир, разросшийся между нами. Это вкусное и питательное лакомство. Тонизирующее, веселящее, наращивающее его мускулатуру. Это и называется: утечка информации. Мы-то знаем: так надо. Ты с этой стороны, я с той. А между нами – он, огромный, как этот мир. Должны же мы сделать ему хорошо, так хорошо, чтоб он совсем-совсем расцвел. Чтобы мы увидели его, наконец, во всей красе. Красивого такого, безупречного, воссиявшего. И вот он брызжет во все стороны протуберанцами ослепительных электрических лучей. Зажмурившись от его такого реального света (как он закричал тогда: Све-е-е-т!, выпустив из маленькой клетки единственной гласной этого слова биться в судорогах эпилептического просветления целые стаи самых непредвиденных интонаций, многослойных, шершаво-саднящих, режущих, охрипших, безумно голосящих, а то нежным светлым маслом ополаскивающих уши и горло – и все это сразу: он ведь - гений), так вот, зажмурившись, ты натягиваешь куртку и быстро сбегаешь вниз по выщербленным ступеням лестницы. Неважно, куда ты сейчас пойдешь. По какому-то делу, конечно. У тебя ведь много разных дел. Даже ночью. Какие-то встречи, да? И многоглазые улицы в который раз жадно оборвут с тебя твои жесты.

Падает снег. Закурив сигарету, ты внезапно и резко оглядываешься вон на то странное темное строение. Не знаю, что ты надеялся там увидеть. Усмешка слегка кривит твой немного воспаленный рот. Твое присутствие здесь - непостижимо. Впрочем, что я говорю: он ведь не может без тебя. Потому и втянул тебя в свою историю, которую без всяких на то оснований считает единственной здесь возможной, единственной настоящей. Непостижимо другое: что я вижу сейчас тебя – как тебя, как некоторого. А именно в некоторых и происходит главное: переводятся стрелки. Когда переводятся стрелки, «я» отшелушивается в «ты» и отпадает «он». Кто-то из нас становится абсолютно прозрачным (смотри сквозь меня) и я не знаю другого способа обеспечить в этом густом тумане хоть сколько-нибудь приемлемую видимость.

Прозрачность - самое пронзительное состояние и бесстрашное: абсолютной самоотдачи и вследствие этого - беспомощности. Будь ты один, ты погиб. В нашем случае непременно находятся ситуации, в которых только ты и видим. Здесь ты погиб, там - жив, просто потому что там кто-то, как огонь в очаге, поддерживает биение твоего сердца. Не специально - так уж получилось. Но и не случайно - ведь это, в конце концов, следствие личного выбора. Самоидентификация, самореализация, самодостаточность - эти принципы не работают даже у идиотов.

Здесь вообще-то много места. Если нужно, я подвинусь. Кто-то из нас всегда при смерти. И однажды это буду я. Ты догадываешься ли о том, что именно ты меня подставишь? Столкнешь с орбит привычной жизни. Сперва я буду, конечно, кричать: «Я не хочу это знать! Я маленький человек. Я просто не выдержу этого». И не выдержу. Пройдя все стадии инициации (в его таинства, не наши), страшнее и упоительнее которых я, наверное, ничего не знаю, я отдам ему все, а без жизни – что без жизни? – я умру, конечно. Буду мертвой совсем - три тягуче-длинных года, забитых мерно тикающим кошмаром обезумевших от самоуверенности часов. – Здесь Кира вдруг взяла и приняла на себя другую, уже свершившуюся, судьбу – некоторой Шарлоты. Ведь именно Шарлота и прошла эту страшную инициацию, в результате которой в мире некоторых на какое-то время и спал туман, стали вполне отчетливо просматриваться те или другие детали. Но у некоторых всегда так. Они посещают территории сердец и судеб друг друга так, словно это их собственные сердце и судьба. И вот, постепенно – слово за словом, в три шага - возвращаясь в свои личные жизненные обстоятельства, Кира продолжает. - Я не буду в претензии. Нет. Скорее наоборот. Все нормально. Это - нормально. Игра начинается в «Бресте». Именно потому я не люблю (да и вовсе не знаю) тебя в «Бресте». В том самом портовом городе из гранита, куда Жан Жене забросил своего тайного агента, ангела одиночества, хладнокровного убийцу ради сокровищ, умопомрачительно красивого матроса Кэреля…

Итак, здесь я буду всегда - отчаянно не смотреть в направлении тебя. Знаешь, я даже однажды тебя совсем забуду. По-настоящему. Без дуриков. Просто там, куда я теперь направляюсь (в «Бресте»), тебя словно бы нет, тебя там совсем не видно. Хоть ты вроде и весь на виду. Тебя там так сильно, так абсолютно не видно, что это становится выше всяких сил выносить. Если есть на земле место, которое однажды растрескается тобой – это «Брест»[4]

Но когда оно будет, это однажды? Так или иначе, я останусь в «Бресте» до конца. Обстановка настолько гнетущая, что становится лучезарной. Но это сияние отнюдь не экологичное, тем более не фэншуйное. Это лучится даже не радиация. Какие-то фосфорецирующие и уже неидентифицируемые кусочки, отбросы, мусор, останки некогда стройного мира, разметанные налетевшим как смерч безумием… Это нездоровое сияние, одним словом. Потому-то из «Бреста» и начинается массовый исход. Но из «Бреста» нельзя выйти. Вы либо в «Бресте», либо «Брест» – это вы. «Брест», наши обнадеживающие (чем-то таким неуловимым, но внятным) тюрьмы, внутри стен которых и разворачивается наш осторожный негромкий театр противодействия.

Мы действуем шепотом, тихо-тихо, незаметно, вполне органично встраиваясь в его структуры. И что с того, что мы разговариваем, а порой и кричим в полный голос, гораздо громче даже, чем голос может, громче самых максимальных децибел. Он не слышит. Мы – его тишина. И другой тишины у него нет. Он любит порой – наслаждаться ею, не догадываясь, что у нас, например, вовсе нет тишины, как нет пустоты, нет отсутствия, нет пробелов и пауз. Нет работы, а значит и отдыха… Слово-то какое смешное – отдых... Так что говори что хочешь, открытым текстом. Он тебя все равно не услышит. Не слышать нас - его самозащита. Здорово, да? Нам не нужно никаких конспираций… Да ты-то сам в состоянии выслушать - услышать, наконец, - себя? Или тоже пока – его самозащита? Впрочем, знай: все будильники уже поставлены. А раз так – рано или поздно зазвонят. Будет очень страшно: ты, конечно, пойдешь по полной программе. Так страшно, что ты даже не успеешь испугаться. Рванешь напролом, без всяких подстраховок, не подозревая о том, что идешь, подстраховываемый буквально со всех сторон – всеми теми, кто раз за разом разбивался на этом месте насмерть… И какое, скажи, тут может быть «счастье»?

Это раньше я думала: просто увидеть тебя: снова быть расстрелянной в упор этим свойством твоего лица: нравиться мне, очень нравиться, сводить с ума. Это неправильно. Нужно просто превратить твое лицо в наколку на изнанке собственной кожи – на изнанке щеки, ключицы, колена, сердца. Пусть не помнить, не знать, но жить с подсознательным ощущением твоего присутствия, пустившего корни в эпителий моих будней… И когда в полосе полного затмения, забвения, тумана, в самом центре «Бреста» я дойду до того, что мне будет хо-ро-шо, упоительно и безапелляционно хо-ро-шо (а нигде не бывает так тошнотворно хорошо, как в «Бресте»), эти крошечные, так и не зажившие ожоги не дадут мне раствориться с концами в пропитавшем меня насквозь, но все же не моем – его - наслаждении…

Не видеть тебя... Совсем не видеть... Забыть... Жить в условиях ежедневного преступления... Позволить ему смотреть сквозь нашу невстречу. (А он смотрит и проговаривается, смотрит и рассказывает о себе всякое-разное, такое, о чем бы мы без его подсказки никогда, ни за что бы не догадались). Но я не вижу другого способа... Я думаю даже: сейчас - время... Раз мы в это ввязались (раз нас в это ввязали), мы пойдем до конца.

Все происходит так медленно. Гораздо медленнее наших жизней. Еще медленней, чем мы можем видеть это: медленнее стона мандрагоры.

Я это наблюдаю.

Так недостижимо.

Скорей - необратимо. - Ой, кто это сейчас сказал?»

И именно в этот момент ее муж выломал дверь в ванную комнату. Ту самую дверь, в которую он стучал, сквозь которую кричал, и за которой так громко и так тревожно била об эмалированную поверхность ванны вода. Когда он ворвался в маленькое, щедро зазеркаленное помещение, Кира, в одной из самых своих замысловатых поз, сидела на полу, длинным зигзагом вытянув в направлении двери и прижав внутренней стороной к кафельной плитке свою левую ногу. И пока по зигзагу этой ноги – недоуменный поворот ступни, жалобный скол щиколотки, остренькая косточка колена, уютно-округлая линия бедра, и прямо на бедре – такой замысловатой дугой Кира выгнула свою талию – правая грудь с соском, доверчиво просвечивающим сквозь тонкий трикотаж майки, - он добрался до ее лица, оно было уже совсем-совсем «нидерландским» и при этом имело вид столь натурально очухавшегося, вот именно что только что проснувшегося лица, что к величайшему изумлению Киры, которое она между тем тщательно скрыла, муж поверил ее словам:

- Вообрази – заснула…

- А, ну-ну. – И ночная фата-моргана теплого и ласкового мужа исчезла. Он снова стал ее обычным мужем – самоуверенным, ироничным и большим. И пока он нарочито громко и долго мыл под струей воды два одиноких ненужных бокала, где-то в Амстердаме некоторый Матиас ван Бёйтен (впрочем, новый день уже наступил) снял - то ли с ветки дерева, то ли с фар проезжающего мимо автомобиля, а то ли прямо с крутого разворота собственного бреда - одну строчку ее совершенно неотправленного письма. Снял и принялся пристально и даже критично ее рассматривать.

 

 

 

[4]Ключевые слова некоторых

 

Брест

 

(из интервью с Сашей Вереском, лидером группы «Брест»)

 

- Саша, , почему все же – «Брест»? Вы же не белорусская группа.

- Да и Брест не белорусский. И даже не французский. Брест - потому что Жан     Жене .

- Что Жан Жене?

- Подготовил для нас этот город .

- В смысле?

- Там еще раньше нас уже расцвели - наши собственные лилии, улыбки и     убийства.

- Ваши собственные убийства?

- В смысле наши собственные бинты. В Бресте очень много избыточных     бинтов . Настоящее , перепроизводство бинтов, понимаешь?

- Нет.

- Ну и славно. Слушать-то нас нравится?

- Ну, конечно. Сам ведь знаешь. И совсем неудивительна ваша бешеная     популярность.

- А раз так, , значит и наши бинты – нравятся. …

- Ну вот , приехали .

- А по-моему , отъехали. .

- Еще скажи – разъехались. .

- Вот бы уж поскорей…

- Тебе в смысле фестиваль надоел?

- Будем думать, что фестиваль. Мы вообще-то не фестивальная группа. . Но     куда денешься?

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >