Некоторые

 

Часть 1.Эффект медузы


6.Очень странное слово «муж»

 

Солнце медленно и красиво окрашивало нежным золотом их путь. Потом, словно беличья кисточка, погрузилось в карминовую баночку заката и постепенно увело за горизонт раскрашиваемое им небо. Включились фонари. Им было некуда идти. Но дело даже не в этом. Дело было в чем-то странном, непонятном, что между тем все отчетливей стало происходить с девушкой. Происходило все сильней и сильней. И когда в самом дальнем, безлюдном, самом темном углу какого-то сквера юноша вдруг (хотя почему это вдруг?) стянул и с себя и с нее футболки, бросив на траву джинсовую куртку (а она уже тоже нестерпимо хотела этого), это что-то стало настолько настойчивым и большим, что она внезапно, что называется, очнулась. (Это она-то, которой не раз доводилось заниматься любовью в самых неподходящих для этого местах - в ванной комнате квартиры, где шумно праздновалась свадьба друзей, в маленькой деревянной часовне, в которую в любой момент могли войти люди, в тамбуре электрички, а то в подвале больницы, где она лежала с воспалением легких, а Фаворский, тогда еще не муж, ее навестил). Но теперь она тем не менее зачем-то очнулась, натянула на голое тело джемпер и тихо сказав «Прости» (тихо сказав «Прости» единственному в ее жизни мальчику, который ей действительно нравился, который был словно заточен под нее, такой до невозможности свой и знакомый), быстро-быстро, словно под гипнозом каким-то, вышла на аллею, быстро-быстро пошла по аллее, быстро-быстро нырнула в метро, быстро-быстро доехала до дома, где вот уже три часа ее ожидал муж – с букетом цветов, с какими-то деликатесами, с вином – получил сегодня зарплату, одним словом.

Впрочем, муж – какое странное, однако, в данном случае слово. Мужем обзаводятся, чтобы, я не знаю, создать семью. Чтобы укрепить и усилить свою позицию в мире. Ей же и в голову не приходило такое - развивать и гармонизировать отношения, обзаводиться детьми, оптимистично смотреть в будущее. Нет, она вышла замуж с другой совершенно целью. Хоть эта цель и была прикрыта чем-то, что она упорно называла словом «любовь». Да она и в самом деле любила его. Любила до звездочек в глазах, до воздушных ям в сердце (ах, все падала и падала в него, как бы отчаянно не кружилась голова), до полного кораблекрушения своей собственной жизни. Всю тоску, тревогу и ласку его тела. Как трикотажный ворот джемпера трогает его шею. Как выступают, свиваясь в сложные узоры, синеватые выпуклые вены. Усталость кожи его век. И даже мощную, удивительную тектонику его - таких всегда определенных - жизненных целей.

Некогда независимая и бесшабашная, сумасбродная даже, она впала в абсолютную зависимость от него. Разрастаясь, он делался все огромнее год от года. В ее жизни это был, пожалуй, самый огромный человек. И все его желания, увлечения были даже еще огромней. Он был больше мира, это точно. Он был настолько большим, насколько этого хотел. То есть ровно настолько, насколько она умела видеть это. А она – умела. Смотрела и смотрела, завороженная, притихшая, подчиненная. Да, она вышла замуж, чтобы с этим огромным чем-то (огромным и очень чужим, в глубине души она знала, что бешено и абсолютно честно влюбилась именно в это чужое нечто) - жить. И вот жила – уже четыре с половиной года, жила отчаянно, самозабвенно, влезая даже в каждый уголок его интересов. Например, изучала все известные ему языки. Писала статьи на его темы, словно бы у нее не осталось уже своих. Переняла и теперь пользовалась исключительно его почерком. Даже вместе с ним записалась и стала ходить на курсы МВА, когда он решил из преподавателей переориентироваться в топ-менеджеры (и переориентировался очень быстро и успешно). Словно бы хотела материализовать его в себе и затем нащупать, наконец, развилку, зазор между ними. Словно бы хотела навсегда распутаться с ним. Но пока все больше и больше запутывалась. В том числе и в этих желтых его глазах, которые сейчас смотрели на нее ничуть не рассерженно, даже ласково.

- Привет. Как мило, - сказала она на натюрморт, который он так красиво устроил на столе. Потом понюхала лилию, взяла из его рук бокал вина, отхлебнула и посмотрела на мужа с такой отчаянной, последней даже надеждой – как на Бога, от которого всецело зависела теперь не только ее судьба. Да он и правда был для нее Богом - таким чужим и страшным, таким отполированным и безупречным, таким всесильным и вездесущим, таким красивым и умным, что она давно научилась это не замечать (не замечать то есть весь кошмар их маленькой повседневной жизни). И только сегодня к ужасу своему вдруг заметила – огромного, именно резинового, всего. Как скафандр на собственном обнаженном теле. Как упругую всепроникающую субстанцию, залившую уши, сердце, глаза. Впервые заметила и на мгновение осознала как огромную жирную разъевшуюся помеху, встрявшую прямо между ней и «ее мальчиком». Помеху, через которую она все хотела, но никак не могла его по-настоящему увидеть, разглядеть, узнать. И чем лучше ей становилось (а ей, правда, становилось все лучше и лучше), тем невыносимей было и ощущение этой неустранимой, какой-то изначальной, родом прямо из начала времен, помехи. Словно бы чем ближе они становились, тем настойчивее и въедливее она встревала, мешала: топорщилась, жала, и даже облизывала, смачивая своей слюной их губы, просачивалась в самую сердцевину поцелуя. И не в силах больше эту огромную, непоправимую, все разрастающуюся помеху выносить, она и бросилась прямо к ней, туда, в ее привычные и такие гостеприимные объятия, - по-своему поняв ее взгляд, муж ей сказал, трогательным хоботком скривив свою верхнюю губу:

- Иди сюда.

И она, разумеется, пошла. Бросилась, словно бы в бескрайнее море, на недостижимо другом берегу которого и остался ее брошенный недоумевающий мальчик. И как только она погрузилась в это море, принявшее очертания тела мужа, словно бы в раскрытый плод граната, старательно обцеловывая каждое зернышко, тот недостижимый берег исчез из вида, а она снова стала обитательницей застенков «Бреста». Так, устала от статьи, выпила немного вина, симпатичный парень полез целоваться, в общем, ерунда, - сказала она себе наутро. И «мальчик» растаял в ее памяти, как дым. Полная амнезия. Пройдет три года, прежде чем она неожиданно для себя вспомнит этот вечер. Так стремительно передвигаясь по магистральной улице своей жизни (хоть кому-то и кажется, очень нединамичной, почти скучной жизнью живет), вдруг снова наткнется в себе на него. Будет медленно, внятно и осторожно перебирать в памяти каждую мелочь. Это чувство острой актуальности жизни, вдруг прилившей к ней в сердце и залившей ее с головой – вот бы уже никогда не всплывать на поверхность, утонуть с концами. Сам процесс узнавания – они ведь виделись до этого всего два раза, с интервалом в два, а потом в три с половиной года. Но жизнь отрыгнула эти пять с половиной лет, словно младенец ложку искусственного молока, словно бы восстанавливалось какое-то совсем другое единство времени и места. Не просто узнала, а сразу – дико знакомый. Словно бы нечаянно попала к себе домой. Боже, как хорошо. Так хорошо на этом свете просто не бывает. Но главным было все же странное и очень настойчивое чувство, что вот, именно сейчас, случилось что-то беспрецедентно важное, что-то очень настоящее, что-то, чего она всегда бессознательно ждала и искала, правда, совсем в других местах. А не то что просто встреча симпатичных друг другу «девочки» и «мальчика». Что-то такое, что наполняло ее огромной радостью долгожданного просвета, но чего понять она никак не могла. Не видела даже, с какой стороны к ней может прийти это понимание. И потому просто снова и снова перебирала в своей памяти тот вечер.

Как она разложила перед Викой Витаминовой большие плотные листы с переводом каких-то схем, которые сделал для нее Фаворский, а она, Кира, типа просто курьером была (курьером, секретарем на телефоне, кухаркой, дизайнером, водителем, когда появился автомобиль, кем еще?). Как они с Викой Витаминовой склонились над столом и принялись, перелистывая, просматривать эти схемы. Как Вика Витаминова прицепилась к одной из них, а Кира все пыталась отстоять решение этой схемы мужем, зачем-то стараясь быть очень убедительной. И именно в этот момент в проеме двери, соединяющей две из трех тесных, со сводчатыми потолками комнатенок «Аквамарина» и появилась внезапно Мишина фигура (сперва не сам Миша, а только его фигура), а, появившись, не прошла в дверь, не сказала Вике Витаминовой «Пока!», не вышла, как еще секунду назад намеревалась, с концами сквозь «парадную дверь» из конторы этого бестолкового, но по-своему очень милого и живого агентства, а так и замерла, прислонившись к косяку, – а Кира увидела это мочкой уха, и еще прямо кончиками беспорядочно (специальный такой беспорядок) разбросанных в воздухе вокруг ее головы прядок волос, и еще – прямо левой лопаткой, и еще - я не знаю, шейными позвонками – сперва увидела, посмотрела так немного (тепло, тепло, еще теплее) и только потом оглянулась. Мимолетный взгляд глаз в глаза. (Кира-то сразу узнала, а вот память ее – еще нет, немножко замешкалась). Боковым зрением высвеченные детали: волосы, отросшие чуть ниже шеи, джинсовая куртка, заброшенная за плечо, все эти неисчислимые и драгоценные (да, вот так сразу – и драгоценные) оттенки фигуры и позы. А в Мише всегда было что-то от роскошного матроса – не от матроса, широко расставляющего ноги при ходьбе, а от матроса, вообще игнорирующего качку. Его стойки казались такими неустойчивыми порой, но поди сдвинь. А Кира уже снова продолжает рассматривать схемы с Викой, повернувшись к «матросу»[8] вполоборота. И когда она во второй раз поднимет к нему глаза, она увидит то, что и так уже знает, что уже увидела – созвездием трех родинок на щеке, голубой прожилкой на виске (горячо, горячо, еще горячее) – его улыбку, такую небольшую совсем, едва намеченную, но хорошую-хорошую, адресованную как будто даже не совсем ей, а той маленькой пятилетней белоголовой девочке, которая, расширив от ужаса синие глаза в оперении белых ресниц, показывает ему бесконечность на коробке стирального порошка – первую бесконечность, с которой ей довелось познакомиться в жизни – и сколько их еще будет! (а на коробке была изображена тетенька, которая держит в руках совершенно такую же коробку порошка, на которой в свою очередь изображена тетенька, которая держит в руках коробку порошка, на которой изображена тетенька, которая держит в руках… и так до бесконечности). А он в ответ выражает ей свое удивление перед странным явлением первых ночных поллюций, вялой расслабленности которых он, кажется, только потому и избежал, что поделился своей растерянностью с ней (хоть их детство и прошло в совершенно разных городах), и вот, открытый и ранимый подросток, который, однако, в обиду себя никому не дает, он подметает вельветовыми клешами набережную Ялты, зажав в углу рта какой-то окурок… Несется по серпантину с Ай-Петри на смешном мотоцикле с люлькой. Вот только затормаживает почему-то сразу у дома на Маросейке. Где на третьем этаже парочка хиппи прямо на глазах у всех все занимается в его комнате любовью… Народ типа сидит, общается, а они кувыркаются в свое удовольствие под солдатским походным одеялом. И эта бутылка красного вина… И еще одна, пока не откупоренная. Мусор на полу. Высокая крашеная масляной зеленой краской табуретка. Стихи Артюра Рембо, которые вдруг и непременно «на языке оригинала» надумал декламировать Погребов. А главное, ее странное, всё (или почти всё) заслоняющее телесное самодовольство. Ведь вся та зима такая была, тихо плавящаяся, густая, пропитанная любовью, почти изощренной (ах, эти вечные помехи, встревающие между ней и ее мальчиком). Алексей, ее тогдашний бой-френд (вот именно что предтеча Фаворского), занимался проблемами античных сексуальных перверсий. Они вместе погружались во фрагменты древних текстов, которые словно капли пота выступали затем на них, соленые, пьянящие и капельку маслянистые. Она обожала запах этого пота. И в тот вечер, в комнате этого (очень красивого, на ее вкус, но не это главное) мальчика, с его хиппи, с какими-то еще разношерстными гостями (их с Алексеем, например, кажется, Витька Погребов к нему затащил), она чувствовала только это – руку Алексея, как-то очень выверенно и опытно блуждающую по ней, его торс, на который она опиралась спиной, соприкосновение их ног сквозь джинсовую ткань, их прошлую ночь, все еще пульсирующую в теле и, конечно, предстоящую, уже разлившуюся в нем и как будто открывающую дверцы в таинства древних мистерий. А прямо напротив, на этой самой бестолковой зеленой табуретке, с такой особенной, чуть стебной гримасой на лице и сидел он… Ой, как хорошо она сейчас все это вспомнит… Каждый мимический акцент, каждое слово и даже, как громко капала вода на кухне, где они случайно остались одни, вдвоем и тут же принялись целоваться, к чрезвычайному изумлению Алексея, почти сразу вслед за ними явившегося на кухню. «Ах, - сказала она еще ему тогда. – Мы просто сравнивали форму наших губ». И Алексей, обнимая, уже по-хозяйски кладет свою руку на ее острую, трогательно выпирающую тазобедренную косточку, а в ней вспыхивает и тут же гаснет острое чувство необъяснимого сожаления… То есть только начинает гаснуть, потому что окончательно погаснет лишь теперь, в тот момент, когда он, этот юноша с зеленой табуретки, этот «матрос», совершающий свою «Одиссею» во внутренних морях Москвы, спросит, все также улыбаясь сразу всей ей – и маленькой девочке, перепачканной в шоколадке, и подростку с косичками поверх распущенных волос, и той девушке с Маросейки, и этой, из «Аквамарина»:

- Ну что, Кира, все не узнаешь?

- Миша?! Ну, конечно, Миша Денич! - Улыбнется она в ответ всему ему. Мальчику, любящему дождь, готовому до бесконечности смотреть, как стекают по оконному стеклу струи дождевой воды. Четырнадцатилетнему подростку, пытающемуся спрятать под воротом вололазки (но все равно выглядывают, все равно торчат, особенно если учесть, что на улице – жара и никто в водолазках в такую жару вообще-то не ходит) коричневеющие неопрятными пятнами на нежной коже шеи следы слишком неосторожных поцелуев, - ну и всего прочего, конечно, - в маленькой укромной бухте. Студенту, с редкой фанатичностью пытающемуся разгадать секрет «Большого Стекла» Дюшана. Но Миша медленно, словно с усилием, словно с испугом даже каким-то, отводит от нее глаза и говорит, адресуясь к Вике Витаминовой, ловко и очень мудро избежав лобовой аварии памяти, на дикой скорости швыряющей их сейчас друг в друга… Не разбиться б насмерть….

- А кто-то красного вина между прочим обещал.

И вот они уже сидят – в той дальней, третьей комнате, с диванами, с коллективом «Аквамарина», по этим диванам разбросанным, сидят чуть вдалеке друг от друга, немного наискосок, отхлебывают вино, и при этом, но гораздо осторожней и пристальней прислушиваясь ко вкусу, – отхлебывают, прямо из прокуренного воздуха комнаты, друг друга. Позволяя глазам постепенно все дольше зависать в глазах. Позволяя (жарко, жарко, еще жарче) … Но нет, тут Кира больше не может вспоминать и начинает плакать. Будет долго еще плакать (хоть совсем не горькими слезами). Не в силах понять по крайней мере две вещи: 1) что это было (а это была не любовь, или именно это и была любовь?) и 2) почему в ней, прямо со счетом 25:0, «победил» тогда Фаворский? И пока она плачет, как-то незаметно случается так, что Фаворский «побеждает» в ней снова, прямо сейчас. Правда, немножко с другим уже счетом, но «побеждает». Так или иначе, сама не заметив как, она соскальзывает мыслью с Миши к его, Фаворского, рубашке, которую должна приготовить к завтрашней презентации. А он непременно хочет быть на этой презентации в синем костюме и розовой рубашке с розовым – тон в тон - галстуком, вот только новой розовой рубашки должного оттенка в магазине не нашел. И потому старая, которую он, впрочем, раза два всего и надевал, должна выглядеть завтра совершенно новой. О чем Кире и следует позаботиться. Так потихоньку Кира просто и буднично снова обнаруживает себя на улицах «Бреста» (а ее «Брестом» жизнь с Фаворским, конечно, была), правда, на этот раз чувствуя себя там отчаянным контрабандистом поступков и чувств – тем самым, которым, наверное, и всегда являлась... И не только ввиду рецидивов воспоминаний, время от времени теперь обрушивающихся на нее, всех этих медитаций над плохо отпечатанным алтарем церкви Марии в Кракове.. Нет, свою главную контрабанду она проносила уже давно - под «двойным тулупчиком» одной своей совершенно не отрефлексированной и необъяснимой странности.

Дело в том, что в отличие от Миши, с которым ее муж, как она выяснит потом, был шапочно знаком по каким-то небольшим делам через ту же Вику Витаминову (и оба активно не выносили друг друга), Кира никогда не называла его Фаворским, даже Славой не называла, и тем более мужем (это как некоторые девушки и дамы к месту и не к месту с нескрываемым удовольствием вдруг вставляют - «мой Муж»). Нет, она говорила о нем просто – «Он», именно так, с большой буквы, за что над ней даже подшучивали иногда – мама, друзья, коллеги. Точнее, подшучивали бы, не делай она все это так незаметно, так естественно и даже так продуманно. Она не швыряла, например, в вас ни с того ни с сего фразы типа «Нет, Он думает совсем не так», «Да, Его очень интересует теория двух умов Аристотеля», «Афины Ему не понравились, а вот Рим – очень». Те фразы, что и вызвали бы резонный вопрос – «Да, собственно, кто – он?». И вынудили бы ее произнести одно из этих совершенно невозможных, совершенно отсутствующих в ее лексиконе слов – Фаворский, Слава, Вячеслав Алексеевич, мой муж. Нет, она поступала гораздо тоньше. И если бы она задумалась над тем, как много изобретательности ей требуется, чтобы справиться с этим странным внутренним заданием, с необъяснимо бескомпромиссной установкой – называть его только «Он», она о многом, наверное, бы тогда задумалась и догадалась. Но эта изобретательность была настолько привычным и естественным делом, давно, а собственно, и никогда, не стоившим ей никакого труда, что ей и в голову не приходило заострять на этой странности свое внимание. Она просто звонила, к примеру, свекрови, внимательно выслушивала ее совершенно неинтересные Кире новости и ждала, когда та поинтересуется (не могла же она не поинтересоваться), как там Слава, и тогда уже говорила:

- Кстати, Он, Розалия Федоровна, очень просил Вам передать привет от Кофманов, они звонили тут Ему вчера из ЮАР, сказали, что приготовили для Вас маленький подарочек, они уверены, Вам очень понравится.

Или интересовалась у Григория Петровича:

- А Вы уже ознакомились со статьей «Обэриутский случай»?

- Да, Слава там так свежо и неординарно взглянул на вопрос.

- Если Вам понравилось, Он[9]спрашивает, не напишите ли Вы рецензию на нее?

Или молча, с соболезнующим выражением лица протягивала дипломнику мужа его так старательно сброшюрованный труд «Антифилософия». Дипломник бледнел и спрашивал:

- Что, Вячеслав Алексеевич забраковал?

- Просто Он сказал, что это неплохое эссе, но никак не диплом. Позвоните Ему домой и обсудите ваши дальнейшие действия.

Но все это так, практикум для «чайников». Кира решала задачки и посложнее. Скажем, такую. Как-то давно, на заседании кафедры, где Фаворский по какой-то причине отсутствовал, очень активно обсуждался вопрос о стратегиях Дерриды, используемых им в его «Слухобиографиях». И ей очень хотелось сообщить присутствующим, что Он думает об этих самых стратегиях, а думал Он как всегда оригинальное что-то (думать неоригинальное, наверное, просто не приходило ему в голову). Для этого она использовала следующий маневр, такой ловкий, что никому и в голову не пришло спросить, а при чем здесь, собственно… Кант? Дождавшись паузы, она сделала загадочный, призывающий к вниманию жест рукой, встала из-за длинного стола, прошла через всю большую комнату к книжному шкафу, вытащила из него «Критику чистого разума», быстро нашла нужную страницу и как ни в чем не бывало зачитала из нее маленький фрагмент, который, она знала, буквально вчера Он обсуждал с Красильниковым. И Красильников ее не подвел.

- Да, Слава говорит, что эти слова и есть - ключ к пониманию всего Канта, - сказал он, словно бросил ей спасательный канат.

- Таким же ключом к «Слухобиографиям» Он считает маленькую фразочку Дерриды, правда, не из самих «Слухобиографий, а из его «Навеянной речи».

Вот и все. Зеленый свет горит. Теперь можно показывать все Его ключи - к Дерриде, к Батаю, к Блаватской, к Господу Богу, можно тысячу раз повторять слово «Он» и никто не переспросит «Да кто – он?», потому что всем (всем, кроме Киры) очевидно, что он – это просто Слава Фаворский.

Или Кире вдруг захотелось (очень к слову пришлось) в гостях у друзей рассказать об одной совершенно анекдотической ситуации, в которую Он попал совсем недавно на деловой встрече с одним очень важным клиентом их фирмы. Попал и так остроумно выпутался из нее. И вот Кира берет вдруг в руки этого безумного ангела, с какими-то металлическими шестеренками, шурупами и гвоздями на крыльях, на животе, в голове и принимается как бы невзначай вертеть им перед Костей, а если Костя не реагирует, то сует ему ангела прямо под нос, так что Костя просто не может уже не заметить.

- Ой, забавный какой, - говорит Костя. Или говорит, - Что это еще за монстр?

- Да, Слава намедни в подарок приволок, - отвечает хозяйка дома Лена.

- Ой, с Ним тут кстати приключилась такая смешная история… - вступает Кира.

Если как-то суммировать ее маневры, то получится приблизительно следующее. Во-первых, для нее, очевидно, именем собственным мужа (ну, не мужа, Кира, не мужа! Но нет у меня твоей изобретательности, чтобы избежать этих так нелюбимых тобой слов!) и было – «Он»[10]. То есть она именно с «Ним», а не со Славой Фаворским жила. А, во-вторых, чтобы получить право произнести это имя собственное, Кира начинала говорить о той или другой окрестности его жизни, а уже эта окрестность и выявляла собеседнику (а заодно и ей самой) Его. Один ключ к «слухобиографиям» как мощно - выявил! И вот теперь о Нем, уже выявленном, можно было спокойно рассказывать и говорить.

Ее маневры, конечно, преображались и мутировали в новую форму в общении с самим Фаворским. Не могла же она ему «Он» говорить. Типа: «Эй, Он! Принеси мне полотенце в ванную комнату, пожалуйста! Забыла свежее прихватить». Точно так же не могла и «Слава», и «Фаворский», и даже просто «ты» ему говорить. Как кто-то не может букву «р» выговаривать, она не могла выговаривать это. Впрочем, дома все было совсем уж просто. Она не приглашала: «Слава, тебя к телефону», а сообщала «Тихонравов на проводе» или «Алла Викторовна звонит». Она не спрашивала: «Что ты предпочитаешь на ужин – палтуса или курицу?», а говорила: «Я вот размышляю – курица или палтус?». Она не просила: «Слава, купи хлеба по дороге домой», а констатировала: «В доме хлеб закончился. А «Седьмой континент» по дороге, да ведь?». Если же ей нужно было его позвать, - он, например, сидит и пишет, весь погрузившись в работу, - она говорила так: «Тук-тук, можно войти?», а то просто подходила (никогда не ленилась встать и подойти к нему – в другую комнату, на кухню, на балкон) - и трогала его за плечо, брала за руку, а то нащупывала под футболкой сосок или (а она действительно любила его) гладила по голове. Ведь их брак был по существу своему – тактильным. Именно брак – что бы Кира там ни говорила. Причем отвечающий самым высоким требованиям, предъявляемым к истинному браку, например, католической церковью: «Если у твоей жены болит коленка, то и у тебя тоже коленка должна болеть». Это именно про них. У Фаворского как-то завелась и принялась потихоньку расти бородавка на левом локте. И пока она подрастала, у Киры тоже, и именно на левом локте, бородавка завелась. Так что они сообща бородавки свои выжигали. А то на скалистой тропинке в Греции Кира подвернула ногу, отчего ее правая щиколотка так распухла, что ее пришлось плотно-плотно перетягивать бинтами (Фаворский и перетягивал). И что? У него тоже, пусть не так сильно, но зато без всякой внешней причины, распухла щиколотка… И подобные случаи в их жизни – неисчислимы.

Здесь Поль де Жуар прекращает стучать пальцами по клавиатуре своего ноут-бука (а последние шесть страниц именно он написал, правда, вместо имен проставляя свои фирменные семерки, восьмерки и девятки: 77 сказал, 99 ответил) и надолго задумывается. Какой странный, однако, у его последнего романа получился финал: так вот он какой, оказывается, идеальный католический брак! Недаром Кира (то есть, пардон, 88) именно католический алтарь все рассматривала…

- Поль, ну какой же ты бестолковый! А так правильно и точно все описал…– Сказала бы Кира Полю, услышь она его последнюю мысль. – Все наоборот. Брак и был бы, возможно, идеальным, но для этого я должна была бы именно не рассматривать этот алтарь. А я его… Ну, одним словом… Ты сам все прекрасно знаешь… Сам чуть зубы об это не сломал.

- Обо что я чуть не сломал зубы? – выходит из оцепенения Поль.

И тут наш безумный ангел, отчаянно звеня всеми шестеренками, шурупами и гвоздями на своих крыльях и в голове (а в безвыходных ситуациях всегда прибегают к услугам ангелов), распахивает занавес новой главы, в которой и становится виден тот предмет, о котором спрашивал сейчас Поль: косточка ужаса в вишенке радости.

 

 

 

[8]Песни группы «Брест»

 

Матрос

в общем, это нормально
к вам в кафе входит море
к вам в кафе входит море
а вы и не ждали?

 

вроде бы и не отпуск
и платить вам не надо
за египет, за кубу
ну и - за канары

 

это море без чаек
это море без пляжей
то есть море не с края
а прямо из моря

 

средиземное море
оно вам по кайфу?
налилось и в карманы
и в ширинки и в кофе

 

плеска-а-а-аться… плеска-а-аться…
плеска-а-а-аться… плеска-а-аться…
а то вдруг обрушит на вас за волною волну

 

некомфортное море
сродни хулигану
но охрана не может
заломить ему руки

 

неурочное море
матрос допил виски
он матрос, между прочим
хоть с виду не скажешь

 

настоящий матрос
где матрос – там и море
эй, матрос, как на явке
пожмем ли друг другу при встрече морями моря?
а мне, впрочем, хватит для счастья твоей папиросы…

 

в общем, это нормально
к вам домой входит море
причем море не с края
а прямо из моря

 

некомфортное море
неурочное море
это море без пляжей
и платить вам не надо

 

 

 

[9]Ключевые слова некоторых

 

Он

 

(из беседы Фанни Гольдман с коллегой)

 

- Тебе не кажется, Фанни, что ты кокетничаешь?
- В смысле?
- Ну, когда называешь термином Он довольно рассеянную группу эпсилон-объектов, причем каждый из этих объектов является к тому же множеством. Конечно, это ты открыла группу, кто же спорит. И ты вправе называть ее по собственному усмотрению. Но почему – Он? Это слишком не по-математически. Слишком сумасбродно как-то.
- А потому что Он - именно такой! В частности, рассеянный.
- Да кто - он?
- Этот проводник пси-функций на альфа-тело! Ты только вдумайся – каких функций и на чье тело. И здесь неважно, один это человек, вагон людей или целый стадион.
- А люди-то тут при чем?
-Люди? Да так. Развернутая метафора... Не менее…

 

 

 

[10]Песни группы «Брест»

 

Новость

он – о-о-о-о-о-о-о!
извини, еще раз
он – о-о-о-о-о-о-о!
не могу, срываюсь
а всего-то и нужно
просто, как ни в чем не бывало
быстренько сказать о нем новость

 

он – а-а-а-а-а-а-а!
как синдром туретта
он – а-а-а-а-а-а-а!
соскользнул с прицела
видишь, прямо как пропасть
у которой вроде все на месте
и одно сердце и сто семь предсердий

 

он – у-у-у-у-у-у-у!
слушай, это больно
он – у-у-у-у-у-у-у!
или я углубляюсь?
ты права, им надо
очень искренно восхищаться
я и восхищаюсь: вао!

 

он – о-о-о-о-о-о-о!
это невозможно
он – о-о-о-о-о-о-о!
непреодолимо?
пусть снова сыграет соло
на слезах, вытираемых о подушки
нет, высушиваемых на лунном свете

 

он – и-и-и-и-и-и-и!
скальпелем операционным
он – и-и-и-и-и-и-и!
позвенеть не сможет
разве что о пряжку, о ложку
об обглоданную куриную ножку
я и восхищаюсь: вао!

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >