Некоторые

 

Часть 1.Эффект медузы


7.Нереально!

 

Поль так обрадовался, признаться, когда в его очередном (и разумеется, неудачном, как и все предыдущие) романе, сразу после вступления, катастрофически нескладного, на взгляд любого, даже неопытного редактора и тем не менее чрезвычайно, обворожительно удачного с точки зрения самого Поля, - вступления страниц так в сто (ну, спрашивается, кто еще пишет вступления на сто страниц к книге всего-то в шесть-семь невразумительных страничек?) – случилось настоящее чудо. Расстояния вздохнули, даже со всхлипом каким-то, почти с облегчением (расстояния ведь очень устают от себя самих и все, что нужно сделать, быть может, - это просто помочь им, наконец, отдохнуть, расслабиться), влажно всхлипнули, всколыхнулись рыхло и вдруг отчетливо и мощно, так что Поль от радости даже глазам своим не поверил, начал происходить их отлив. Словно бы он и создал (а он создал) в своей книге какое-то массивное лунатическое тело, притягиваясь к которому, расстояния и ушли, отступили на время, обнажив свое дно, выложенное аккуратными дешевыми больничными белыми плитками, - странные помещения каких-то жутких операционных. Но он не думал (или не видел) пока, что творится в этих операционных, да и самих операционных не видел тоже. Он видел лишь звездочку странного кристалла, доверчиво оставленную отступившими расстояниями прямо на их обнажившемся дне. Звездочку, в которую между тем спеклись ровно пятнадцать минут. Те самые, которых так катастрофически не хватало девушке. Ведь сперва (а именно с этого и начался его роман) он увидел только одно. Как некоторая девушка в неизвестном ему городе на выходе из метро мельком взглянула на часы. «Нидерландская» такая, чуть растрепанная, вся залитая ирреальным светом. По этому-то свечению, по этой отчетливости черт и всего облика, словно бы они существовали в каких-то других спектрах, чем объемлющий их мир, он и узнавал своих долгожданных гостей. Именно гостей, а не персонажей. Потому что ни один из героев его книг не имел прототипа в его повседневной реальной жизни. Все они появлялись только здесь, в обстоятельствах запутанных и странных историй, творящихся в комнатах – или даже клубах, ему так больше нравилось думать, что клубах, круглосуточно открытых для посещений – его многочисленных файлов. И вот в том файле, где он сейчас находился, и безусловно, только благодаря событиям окрестных файлов, внезапно и обнаружилась эта милая девушка с чем-то не очень-то милым, проблескивающим во взгляде (и хорошо, что не милым, подумал Поль, хватит уже добрыми и милыми быть) – словно вдруг включился свет. И в этом свете стало очевидным одно нестерпимое для всякого некоторого обстоятельство. Когда она взглянула на часы, они показывали 17-10. То есть именно то самое время, когда, решив свои вопросы, некоторый юноша попрощается и уйдет из конторы агентства «Аквамарин». То есть двое некоторых, которые сейчас так недопустимо близко друг от друга, снова и неминуемо разминутся. И края смертельной раны на теле некоторого мира разойдутся еще шире. Это-то и ужаснуло Поля. Почему он и предпринял свое стостраничное, так и хочется сказать, преступление. Там было темно-темно. И в этой темноте он с огромным усилием все перекатывал и перекатывал какие-то гигантские валуны.

Один валун «слона Гегеля» чего стоил. Встал, расставив толстые ноги, задрав хобот, выставив в Поля клыки и улыбался (это слон-то) какой-то очень человеческой, если не сказать больше - человечной улыбкой. «А вообще движение существует точно также как существуют слоны». Точка. С ума сойти можно. И к первому слону подтянулась еще парочка, а затем в файле Поля образовалось и принялось безмятежно пастись целое слоновье стадо. И каждый слон делал не что-нибудь, а - существовал. А тут еще некий Жак привязался к нему с жалобой на катушки – это, знаете, как образуются катушки на трикотаже – ни с того ни с сего попортившие его душу. Взял так и показал Полю свою совершенно шерстяную, всю пошедшую катушками душу. И Поль принялся частой-частой расческой слов вычесывать из Жака эти неопрятные катушки, придающие Жаку такой поношенный, такой уже не очень годный к употреблению, такой не убедительно человеческий вид. Но, падая на землю, эти крошечные шарики вдруг и превращались в огромные валуны существующих слонов. Так вот как они осуществляются, слоны? И сразу – бац! – из эволюционной лестницы Чарльза Дарвина, словно выбитые опытным боксером зубы, посыпались каменные ступеньки с металлическими углами. Посыпались и тоже превратились в валуны – на этот раз закона тождества (похоже, одного из главных наркотиков науки), а среди них один огромный такой валун, если не сказать целый скалистый остров, некоторых въедливых процедур творчества Владимира Набокова. Но он все катил и катил вперед по страницам файла этот огромный остроугольный остров. В смысле все пытался разобраться с этими самыми процедурами творчества, - особенно с Бабочкой, на крылышках которой творит галлюцинации сама природа. А природа в сговоре с наукой – в этом Поль не сомневался. Имел даже профессиональное право не сомневаться. Ведь по своей «основной» профессии он - микробиолог, даже ученую степень имеет и довольно давно и успешно работает в одном продвинутом и знаменитом научно-исследовательском институте, причем именно ему принадлежит открытие, хоть честь этого открытия «скромный» Поль и приписал всей лаборатории, а сам предпочел остаться в тени, так вот, открытие в структуре ДНК (на самом «дне» его структуры – а все структуры так устроены, что никогда не показывают свое дно; да что там? разве есть вообще дно у структуры? совершенно бессмысленное и нереальное словосочетание) одного довольно странно ведущего себя и инородного ей (то есть доброго очень) элемента. Его доброта заключается в том, что именно он смягчает жесткость предписаний ДНК. И манипуляции с ним позволяют (в перспективе, пока никто не научился делать это) подправлять ДНК - например, больных синдромом Дауна. И вообще, так подправлять ДНК, чтоб один вид, наконец, превращался в другой, кролик в собаку, например. Что и служило бы потрясающим подтверждением теории Дарвина. Беда лишь в том, что этот элемент обнаружился пока только в ДНК человека, не кролика. И если кролика позволительно в собаку превращать, то человека как-то и в голову не приходит… превращать в обезьяну. Поэтому теперь весь ученый мир как ненормальный ищет этот элемент в структуре ДНК представителей буквально всего животного мира (но там дно структуры что ли другое?). Ученый мир ищет, а Поль про себя улыбается. Он знает (с некоторых пор): наука – наркоманка. И вся научная картина мира – только наркотическая галлюцинация. Реальность устроена совсем не так. Но галлюцинации тоже имеют свои законы. Так и с этим элементом. Примерешив его в структуре ДНК лишь человека, природа попыталась немного сменить галлюцинаторный ряд. Или это сам Поль как-то вмешался, немного сместив пласты галлюцинаций? А все, что он делал в науке – это изо всех сил вмешивался, изо всех сил пытался понять. Но пока и сам оставался невольным наркоманом, не потому что не хотел от употребления наркотиков отказаться (как раз очень хотел), а потому, что не мог, не видел пока сами эти наркотики, а значит и не понимал, как и когда они в нас вводятся… Его литературные занятия и были (в частности) его противонаркотической терапией. И еще его настоящей, личной, собственной жизнью, потому что другой личной жизни у Поля не было. В смысле любовницы у него, конечно, были (как без них)? Но какое отношение любовницы имеют к личной жизни?

Нет, сперва он, конечно, думал, что занимается именно литературой. Обнаруживает в литературе всякие новаторские формы, - а чего бы не отдала та же Шарлотта, чтобы получить доступ к его книгам. Но прочитать их нельзя. Ни одно издательство так и не захотело признать новаторство Поля. Так сильно и категорически не захотело, что Поль даже в Интернете выложить свои книги не решился. Впрочем, все редакторы признавали его безусловный литературный дар. Пытались поддержать его и помочь. К чему располагала уже сама чуть крупноватая, немного неуклюжая фигура Поля, слегка растерянное выражение его лица (обычное выражение его лица при соприкосновении с внешним миром, это только у себя в лаборатории и особенно за своим ноут-буком Поль преображался в таинственного валилиска, пронзающего взглядом…) Давали всяческие смехотворные советы. Например, взять какой-нибудь уже разработанный и всеми признанный жанр (роман) и просто написать книгу в этом жанре. И по тому оглушительному внутреннему хохоту, которым Поль реагировал на эти добрые советы, он понял, что вовсе не литературой занимается («Нет, литературой тоже», - настаивает Шарлотта). Понял, и разумеется, продолжил заниматься. Собственно, не продолжить уже не мог. В его файлах творилось порой такое… Так много всяких событий… Так много жизни… Да, Поль считал, заводя новый файл, что просто заводит новый формат жизни, который по давней привычке называл клубом. И что с того, что эти клубы посещают в том числе и «существующие слоны»? Обычные ночные клубы они что ли в виде катушек Жака не посещают? И вот Поль взглянул еще раз на огромные валуны этих катушек и покатил их дальше по файлу. Вместе с гигантской каменной бабочкой Владимира Набокова. Вместе много еще с чем. И когда он скатил, наконец, все эти валуны в одну груду, они вдруг вступили друг с другом в активные процессы сложноперекрестной диффузии, тем самым и образовав эту пресловутую Луну, под влиянием которой и случился отлив расстояний, выбросивший на берег больше не нужные им пятнадцать минут (а время – это тоже форма расстояний, одна из самых действенных и прочных). То есть Поль каким-то образом нарушил вечный сговор природы и науки (почему мы и назвали его стостраничное предисловие преступлением). И в итоге, не заметив этого, девушка явилась в «Аквамарин» ровно в 17-00, то есть за десять минут до того, как вышла из метро, в него направляясь. И нет на свете ни одного некоторого, который не поверил бы в это чудо (что это? мы пробили время, наконец? – нереально![11] Понятия не имея о том, что произошло, все некоторые были тем не менее в курсе чуда. Потому что в тот пятничный вечер из конторы никому не известного маленького агентства «Аквамарин» по проводам подводных телефонных линий некоторых стали распространяться упругие волны радости (которую, однако, не нужно путать с весельем).

Всполохи этой радости запрыгали блестками счастья в глазах Фанни, словно бы, салютуя кому-то, прямо с поверхности только что гладкой воды принялись вдруг выпрыгивать в воздух, переворачиваясь, резвясь, переливаясь каждой чешуйкой, стайки диковинных разноцветных рыб. С разлета плюхаясь в воду, они устраивали взбрызги, всплески, фонтанчики воды и вновь взлетали в воздух большого банкетного зала гостиницы «Астория», где имел место очень скучный фуршет, отмечающий закрытие большого международного симпозиума по проблемам фундаментальной и прикладной математики. Они отталкивались плавниками от потолка, от колонн, от стен и как крупные светляки, как прирученные длиннохвостые кометы, налетевшие в большое торжественное помещение прямо со всех уголков вселенной, носились в воздухе, теперь таком переливчатом, с какой-то ирреальной внутренней подсветкой (словно бы специально и нестандартно была подсвечена буквально каждая его молекула), превратив весь зал в гигантский сказочный аквариум. Не этими ли рыбами и выбрасывались в тот вечер на берег многочисленные синие киты (все мы помним акты их – и еще дельфинов – массового самоубийства)? И не вслед ли за этими китами выбросились на берег реальности те четырнадцать (а может, и больше, никто ведь статистику не ведет) человек. Двое некоторых (Кира Блик и Миша Денич) соприкоснулись друг с другом, на какое-то время без всяких помех, и тем самым эти четырнадцать (или более) человек соприкоснулись с некоторыми в себе, с самими собой как с некоторыми, то есть просто – с самими собой, тем самым и самоубив себя для реальности… Выбросились на берег, а оказались в нереальном аквариуме, разлившемся из переливчатых глаз Фанни. Из этого аквариума Саша Вереск, кажется, и черпал в тот вечер купоросно-синие пригоршни своего ураганного вдохновения, которыми швырялся в обезумевший от налетевшего на него, как смерч, повального счастья зал Горбушки. Это был один из первых больших концертов группы «Брест». Песни обрушивались в зал десятиметровыми цунами, а то каскадами головокружительных водопадов, и вот блестели – в глазах, в волосах, в душах слушателей – крупными, чуть подрагивающими, драгоценными каплями. И ярче всех - в глазах и волосах Мухи, по чистой случайности оказавшейся в зале и, едва ли не громче Саши выкрикивающей вообще-то незнакомые ей слова песни «Наш день»[12]. А дождь внутри Горбушки (неважно – с неба, с моря, с гор или прямо из преисподней) все лил и лил, обращая восторженных зрителей в отчаянных и преданных «фанов» «Бреста» (впрочем, кто такие «фаны», Саша Вереск уже знал – знал и с самого начала пользовался этим).

Самый счастливый, самый радостный дождь – нереальный дождь, тот, который стекает прямо по внутренним стенкам наших жизней талой водой каких-то быстрых-быстрых, звонких-звонких мартовских капелей, каким-то внезапным таянием внутренних алмазных ледников. Да, в тот вечер Саша Вереск с Мухой, кажется, нашли ту температуру, при которой тают промышленные алмазы. Тот градус радости, при котором они обращаются в дождь, растекающийся не лужами, а настоящим океаном талой прохладной воды. То есть они опередили – и не на те же ли самые пятнадцать минут? – Поля. Ведь никакого отлива бы не случилось, не растай расстояния в воду. И вдруг…

И вдруг, когда из глаз Фанни Гольдман сиганула в воздух «Астории» последняя, капельку замешкавшаяся рыба, ее глаза – и вообще очень светлые – на какое-то время просто побелели (с ними случалось такое порой: черная опушка ресниц, белые-белые глаза, черные угли расширившихся зрачков, с красными огоньками пронзающего их жара). Именно такими глазами Фанни и смотрела теперь с настоящим ужасом на то, что Поль не заметил – на белый кафель дна расстояний, на жуткие операционные столы, выставленные на нем, словно весы на прилавке мясного отдела рынка. Но тут же эту «картинку» начала затягивать какая-то мутная пленка расплавленного полиэтилена, постепенно мутирующего в листы резины, заслоняющие от Фанни было открывшийся ей «вид». Там, на столе, в странной позе лежала одна, юная совсем, некоторая девушка, а другая девушка проделывала одну штуку с ней и ассистировали ей по крайней мере еще человек десять … То есть Фанни успела увидеть (еще не рассмотрела, но уже увидела) что-то, что скрывалось за… За чем же? Вот за этим странным и таким скомканным пока жестом, жестом подзывающим пса к сахарной косточке, алкоголика к бутылке, наркомана к дозе героина. Позже (пока еще слишком мало информации) Фанни и развернет этот очень реальный в сущности жест в свою знаменитую функцию оттянутого возврата. Но именно в этот день, день отлива расстояний, день встречи – губы к губам, кожа к коже – двух некоторых, Фанни Гольдман впервые и ощутила – нащупала, почувствовала, - свое будущее ошеломляющее открытие. А, нащупав, стала постепенно отходить от первого потрясения, вызванного увиденным, и вот уже от ее зрачков побежали небесно-голубыми, прозрачно-зеленоватыми, бледно-сиреневыми стрелами цветные волоконца ее восстанавливающейся радужки. И глаза Фанни стали ее обычными глазами. И в ресторане гостиницы «Астория» продолжился этот скучный и уже совсем не переливчатый фуршет.

- Махито? Давайте махито. Хотя, постойте, нет… Я выпью сегодня рюмку водки, – сказала немного осунувшаяся и резко погрустневшая Фанни услужливому коллеге, все же улыбнувшись ему умной-умной улыбкой Чарли Чаплина

- Джэк Дэниалс, пожалуйста. Двойной, - сказал какой-то опустошенный Поль официанту маленького парижского кафе, улыбнувшись просто как Поль, то есть трогательно-растерянно.

- Абсент, говоришь? Ну что ж, давай попробуем абсент, - сказал ничего не понимающий и крайне мрачный Миша Денич Андрею Нечетному, не улыбнувшись ему вообще никак. Он ведь, как и Кира, ничего не знал ни о предпосылках их встречи в «Аквамарине» (все эти валуны дорогого Поля), ни о цепной реакции событий, вызванной ей. Он знал только, что Кира – ушла: факт, к которым невозможно спорить. И потому весь вечер, мрачнея все больше и больше («Странно на тебя абсент действует, не пей его больше никогда», - сказал ему еще Андрей Нечетный) молчал. Как молчала Фанни. Молчала Муха. Молчал Саша Вереск. Молчал Поль де Жуар. И тем более молчал Матиас ван Бёйтен, который в тот момент был вообще не в курсе ничего, кроме своего старательно раскрашиваемого лица… И молчание каждого из них было подобно пребыванию в огромной пустой комнате в ожидании, что в нее вот-вот кто-то очень долгожданный войдет. Войдет и скажет что-то очень большое и важное. Но в комнату эту ни с того ни с сего вошел лишь некоторый Ван. Не зная ничего очень важного и большого, (выдох разочарования), он просто захотел прокомментировать, в очень камерном таком аспекте, историю наших «мальчика» и «девочки» с их общим (да, Миша, вашим общим) Фаворским посередине. Ведь Оля… Оля – не в счет. Привычная декорация Мишиной жизни…

 

 

[11]Ключевые слова некоторых

 

Нереально

 

(Из разговора Тео, танцовщика, участвующего в балете Матиаса, с женой)

 

- Если бы тебе сказали «Нереально!», что бы ты подумала?
- Ну, что это невозможно совсем, неосуществимо, просто не может быть.
- А Матиас, вообрази, нас так хвалит. Это высшая степень похвалы. Мы не сразу догадались. Даже напрягались несколько поначалу. Ну, когда слышали от него: «Как ты это, однако, нереально станцевал». Пока не поняли по особому волнению в его голосе и глазах, что нереально - значит классно, значит – гол, значит – есть, значит – в самое яблочко попал, хоть может и не в него метился. Матиас ведь не деспот. Он сразу объяснил, что не танцовщиков под уже готовый танец подбирает, а ищет таких танцовщиков, которые сами ему нужный танец подскажут. Таких, в специфике пластики которых он уже живет, пока невидимый никому, кроме самого Матиаса. Правда, что это за нужный танец, знает только он. Нет, слушай, Матиас, правда, - гений. То, что он делает сейчас… - Здесь Тео защелкал пальцами в воздухе, подыскивая нужное слово и вот, засмеявшись нашел, - Нереально! Абсолютно, досконально, безапелляционно нереально!
- Так я ж тебе это с самого начала сказала.
- Что?
- Что нереально – значит невозможно, невообразимо даже, но есть, но случилось. Нереально, это как возглас восхищения «Не может быть!», когда случилось что-то неожиданно хорошее.
- А по-моему, ты сказала что-то другое.
- Вот, я всегда говорила, что ты меня не понимаешь совсем.
- Слушай, не устраивай сцен.
Но далее все же следует так излюбленная многими супругами сцена выяснения отношений. Как можно видеть, не на пустом месте.

 

 

[12]Песни группы «Брест»

Наш день

 

и у кожи есть кожа
и у золота – золото
и у денег есть деньги
и у модниц есть модница
это – степени, выжимки
это – способы
мы – без способа
мы – не кожаные

 

а некожаному нельзя быть вежливым
а некожаному нельзя быть грубым
а без способа – не быть тружеником
а без степени – не бездельничать
мы не кожаные, но и не бескожие
просто сняли наплывы, оползни
просто вымыли свои головы
под струями своего же пота

 

это - наш день
в наш день мы красивые
волоса по ветру
свежевымытые
наша кожа – без кожи
и без золота – золото
это - наш день
без прокола проколотый
в непрокалываемом календаре

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >