Где и как добывается тело



Предисловие
В поисках избытка над союзом души и тела

 

Тело (равно как и душа) – одно из самых массивных слов ментального, да и физического мироздания, что и позволяет ему удерживать в неподвижности и неизменности собственное значение. Бездрожное, самодержавное, предельно устойчивое, значение это никогда не колеблется, не плывет. «Поиграть с ним» - все равно что поиграть с черной дырой. Слово без протуберанцев добавочных смыслов, в обыденной практике словоупотребления термин «тело» выявляет удивительное единодушие самых разных «культурных референтов» в плане способов трансляции и приема своего смысла, а точнее полного отсутствия «дырочек» и «трещинок» в нем – ни малейшего зазора, люфта. С этим словом ничего не может произойти или приключиться ввиду отсутствия самого пространства для подобного приключения. Слову «тело» просто некуда выйти за свои пределы, быть может, потому, что ему самому предначертано быть пределом (пределом самого космоса, быть может, лишь кажущегося безграничным, ведь его границей является некая цель, к которой он устремлен; а если верить «Тимею» Платона, то космос именно устремлен). Это, возможно, и позволяет Ж.-Л.-Нанси в книге Corpus выявить тело как предельное состояние самых разнообразных фигурантов метафизической, да и обыденной реальности - психики, геологии, политики, экономики, так называемой духовной жизни, увидев и восстановив в них единство общей телесной ткани мира. Галантно-изысканная, стильно-пересчитывающая, книга Нанси, однако, подобна легкому нежно-слюнному туману, по мере собственного рассеивания возвращающего слову «тело» все его обыденные полномочия, гарантированные все тем же извечным дуализмом тела и души, в свою очередь гарантированным «моим» согласием «состоять» из тела и души, мгновенно превращающим тело в «мое», вынуждающим «меня» ощущать тело как часть «меня» же. Ведь «состоять из тела и души» - одно из самых мощных и беспрекословных предписаний реальности, укрывающей от взглядов, как, когда и где этот «состав человека» налаживается. Состав настолько «безусловный», «естественный» и «само собой разумеющийся», что практически не оставляет никакой возможности о себе даже заговорить. Между тем именно он был поставлен под сомнение творчеством как Жана Жене (художественными средствами), так и Жана Бодрийяра (через дискурсы осмысления). Опираясь на этот опыт, мы и решились задать системе тела тот почти «немыслимый» вопрос, что и вынесен на обложку этой книги: где и как добывается тело, в том числе, разумеется, и «мое».

Так любой разговор о теле становится разговором обо «мне» (это местоимение открыто любому читателю, готовому обнаружить себя на этом месте). Отказаться от этого интересного отождествления не так уж просто. Ведь стоит не захотеть состоять из души и тела (просто почувствовав и осознав себя отнюдь не составленным из них, - а происхождению метафизико-биологического дуализма «души и тела» в значительной степени посвящена наша книга «Технологии безмятежности», являющаяся попыткой из этого дуализма выйти и потому неразрывно связанная с проблематикой данной книги), как тело тут же попытается вернуть «меня» себе, обнаружив довольно интересную новость – это тело состоит из «меня», но не только: из «меня» и чего-то еще, мне не очень до определенного момента понятного и видного, но подозрительно на меня похожего.

Так тело вдруг показывает себя не как монолит, а как некую драму, в которой принимают участие сразу несколько различных «субъектов», а это уже и люфт, и зазор, и «приключение», дать пространство которому можно, лишь «подвинув» тело в самом себе, отчего, кстати, никуда не денутся и совсем не пострадают те впечатления и модусы жизни, которым традиционно предписывается быть телесными. (Стоит различать понятия «тело» и «плоть»; освобождаясь от «тела», мы вовсе не становимся «бесплотными»). Ведь большинство так называемых телесных радостей, похоже, отнюдь не телесного происхождения. Вывести их из-под юрисдикции «тела» значит конкретизировать и обострить само значение слова «тело», увидеть тело как вполне определенную метафизическую (а, следовательно, и биологическую) стратегию, чему будет, конечно, отчаянно сопротивляться его чудовищная масса, определившая и специфический, отчасти шокирующий «нажим» этой книги, не побоявшейся апеллировать к таким «мрачным», «беспросветным» фактам, как увечная Ребекка, фильм «Необратимость» Гаспара Ноэ или книга «Эдем. Эдем. Эдем» Пьера Гийота. Что делать, если разговор идет прямо внутри «черных дыр» (а мы уже понимаем, что именно их изнанку мы и видим на звездном небе), то есть внутри исключительно силовых методов «выяснения отношений».

В жанре такого вот «выяснения отношений» и написана эта книга. Потому-то в своей первой части она и прибегает к стихотворному приему, обычно не свойственному эссе – введению сугубо поэтически увиденного лирического героя, причем как в первом, так и во втором лице, в неприспособленном для этого месте - эссе. Такое удвоение «лирической» позиции (не только «я и тело», но еще «тело и ты») позволяет совместить взгляды снаружи и изнутри, расфокусировать неизбежное лобовое столкновение со всей властью «предмета» книги - ментально-природного (в том числе и просто словесного) «тела», впрочем, спровоцировав новое – уже между постмодернизмом и «глубокой» античностью, которые, между тем, оказываются предельно близки друг другу. Так что, пролавировав меж постмодернистких словесно-телесных течений и заводей, мы неизбежно оказываемся к концу первой части книги прямо в зоне действия самого массивного «тела» европейской ментальности - диалога Платона «Тимей» (развернутым комментарием к которому академик А. Лосев называл всю историю европейской философии[1]) - своеобразного центра тяжести всей истории той «мастерской», в которой мир дуализма души и тела вынужден, чтобы быть, вновь и вновь твориться с начала - одним словом, в самом центре телесной истории реальности. Ведь этот диалог - единственное место европейской рациональности, где материальности мира (самой ткани тела) - еще нет, где ей лишь предстоит быть добытой «кормилицей» реальности - «темной» и «таинственной» хорой Платона. Не столько «материей», с которой несмотря на полную «непостижимость» такой материи часто идентифицируют хору различные исследователи творчества Платона, сколько все же «предматерией», инструментом (органоном), призванным тело «добыть». Причем сам этот «органон» возникает на пересечении усилий дискурсов, весьма далеко отнесенных друг от друга в классификационных табличках здравой аристотелевой ментальности: геометрии, метафизики, биологии, космологии, религии, поэзии, науки.

В этом центре (в этой «хоре») и разворачивается действие второй части книги, причем сам этот центр обнаруживается не где-то далеко (как в историко-временном, так и в сущностно-иерархическом плане), а прямо внутри повседневной жизни лирической героини. «Три диалога о Платоне» ведутся в пространствах современной Москвы, в них принимают участие современные люди. И между тем они актуализуют практически все «приемчики» доисторической (пре д- или даже скорее под-исторической) добытчицы-хоры Платона. Собственно, из этих диалогов мы об этих «приемчиках» много нового и интересного узнаем. Что «хора» Тимея-Платона всячески сопротивляется показывать (являть) себя центром истории, старательно ускользая на ее изысканно-интеллектуальные окарины. Что демиург Платона уклоняется от прямого разговора, перенося его сегодня на завтра, а завтра - на будущую неделю (так что второй диалог - это почти насильственно восстановленный лирической героиней «контрапункт»). Что он маскирует интерес напускным безразличием, а брутальность «теплой» дружеской критикой. То есть стремится показать себя не там и не так, где и каким образом он есть. Одним словом, «смущает сущее заблуждением», как выразился в свое время Мартин Хайдеггер.

«Три диалога о Платоне» выполнены, конечно, по законам художественного повествования (а любая «художественность» - лишь воспроизводство вышеназванных «приемов» творца), одновременно становясь еще и диалогом между автором и ее «собственным» художественным текстом, со всеми допусками в плане соотношения вымысла и автобиографичности, свойственными любому тексту от первого лица (то есть менее всего ее личной автобиографии). И вот этот «четвертый диалог» (та подложка, на которой разворачиваются три «внешних» диалога книги) высвечивает сквозь «Тимея» некие демиургические особенности современного российского социума. Планомерный и вполне корректный механизм такого «просвечивания» становится предметом третьей части книги (по стилю - практически статьи), где и обнаруживаются точки непосредственного соприкосновения современности и «начала времен», через которое и творит себя система тела.

Смертное тело – бессмертная душа: любой разговор о теле неизбежно становится предельным. Единственный способ воспротивиться такой неизбежности – ввести в разговор и некие уж совсем запредельные моменты. Что мы и сделали в этой книге. Вполне в духе Платона, кстати, в отличие от своих последователей еще вынужденного прямо, хоть и вскользь, аппелировать к некому запредельному основанию (эпекейна айтиа) собственной телесности, позже совсем выпавшему из зоны историко-релиозной видимости. Но, быть может, все же есть способы на него взглянуть? Ведь «запредельно» это основание лишь в специфике коллективного хорического восприятия (и только в предписаниях этого восприятия данная книга может показаться читателю «непонятной»), будучи при этом довольно широко представлено как в окружающем мире, так и в нас самих. Это основание есть в каждом из нас. И оно уж точно не пресловутый союз души и тела. Некий удивительный избыток над ними (в том числе живая плоть). Цель данной книги – суметь увидеть и пережить этот «изыток», для начала расчистив путь к нему.

 

[1]Бородай Т.Ю. Рождение философского понятия. Бог и материя в диалогах Платона. М.: Издатель Савин С.А., 2008. – С. 134.

 

 

 

 


         < К оглавлению


Читать дальше >