Ирина Ескевич


СЛОВА ПОД БУМАГОЙ
Короткое замыкание


Cтраницы: 1 2 3 4

 

Порой стоит решиться на это и хоть раз в жизни радикально опоздать. Сначала вам может показаться, что речь идет не совсем о том, что заявлено комбинацией «заголовок-подзаголовок». Однако, только «правильная» точка входа способна перевести этот разговор в режим «совсем о том».

Пару дней назад в моей жизни случайно совпали два на первый взгляд никак не связанных обстоятельства:

1) я второй день бесплодно билась над одним рекламным заголовком – не схлопывалось и всё тут, хотя обычно схлопывается довольно быстро.

2) мне позвонила модельер Вера О. и несколько раздражающе затронула давно царапающуюся между нами тему «стихи-не стихи». (Интересно, что своим слоганом как рукодельницы она выбрала такой - "Ни дня без строчки". Эдакий перевод поэзии слов в поэзию весьма замысловато отстроченных концептуальных платьев).

Это легкое раздражение и дало "творческий импульс" - неожиданно для меня самой и как-то очень проясняюще «прокорреспондировав» в моей голове, данная комбинация обстоятельств и запустила этот текст.

 

1. Если строго конъективно

 

Отхлебнув кофе из своей любимой критской чашки, могу ли я в этом сомневаться? Сам по себе вопрос «стихи-не стихи» собственно для меня самой никогда не вставал – во-первых, потому что «экспертиза» не входит в число нравящихся мне внутренних и внешних действий и уж точно не является моим стилем жизни, а во-вторых, я никак не могла понять, зачем же «биться» над вопросом, где все и так до наглядности очевидно. Между тем я вновь и вновь натыкалась со стороны различных людей именно на такую поставку вопроса – «Стихи или не стихи?», «Поэзия или просто слова на бумаге?» - относительно как собственного творчества, так и творчества других людей. Допустим, у одного из мэтров «современной российской поэзии» М.Айзенберга читаем: «Если Вы не… (честно говоря, не помню что именно «не»), то Ваши слова так и останутся просто словами на бумаге». Такая постановка вопроса может, как в данном случае, оставаться где-то в стороне от моей жизни (так, случайно наткнулась, в очередной раз слегка покоробило – и бог с этим), а может вдруг взять и вздыбиться где-то прямо посреди «текущего жизненного процесса». Допустим, как-то раз я сидела со своим знакомым Олегом С.. в кафе и вдруг спонтанно решила показать ему парочку ненавязчивых по интонации стихотворений, валявшихся в моей сумке, – просто для того, чтобы переключить сам модус встречи в русло, где исчезнут всякие рабочие и прочие надоевшие проблемы (мы оба были после «трудного рабочего дня») и переправиться совсем в другой «формат» беседы. Эта парочка стихотворений позволяла сделать это быстро и изящно, через серию маленьких внутренних «Ах!» и никаких собственно поэтических целей, требующих определенного усилия со стороны читателя, не преследовали – так, предложение принять легкий освежающий внутренний душ. Допустим, с моей приятельницей Анной П. мы так часто делали. Раз так, - и сразу же поднимался градус встречи, что-то в нас переконфигурировалось и возникал «живой человеческий контакт» - о чем бы мы дальше не говорили (а собственно о стихах мы не говорили, кажется, ни разу).

Олег между тем стал читать, и на его лице установилось очень интересное выражение, смысл которого я никак не могла разгадать. То, что случилось дальше, было для меня полной неожиданностью. Он вдруг оторвал взгляд от листа со строчками и веско сказал: «Это – стихи». Оказывается, он не «принимал никакой внутренний душ», а занимался совершенно другим делом - проводил экспертизу! Экспертиза вообще – один из каких-то важных для него способов взаимодействия с миром. Я об этом часто забываю и поэтому меня так изумляют некоторые из его реакций. Допустим, однажды я показала ему песни группы «Март» и в очередной раз не поняла странно-сосредоточенное выражение его лица. Оказалось, все просто! Он не слушал, он – прослушивал! И как только звуки умолкли, огласил следующий вердикт: «Как самодеятельность – это хорошо, но на профессионалов не тянет» (Хотя куда уж профессиональнее-то). Мне оставалось только в изумлении развести руками. Вообще-то мне просто хотелось его немного "порадовать". Что ж – нравится коммуницировать с миром через экспертизу – пожалуйста! (В конце концов именно так действует большинство известных мне людей). Грустно, что так многое в жизни для тебя останется тем самым за кадром (речь идет, разумеется, уже не об освежающих внутренних душах, хотя и они собственно ничем никому не мешают). Хотя цель этой безостановочной экспертизы в общем-то понятна – желание получить от мира и дать своим детям «все самое лучшее», в том числе лучшую поэзию и лучшую музыку. Здесь гораздо грустнее (а точнее ужаснее) совсем другое. Даже не тот факт, что тем самым ты рискуешь оказаться вообще без музыки и поэзии (сколько бы произведений ты при этом ни прослушал и ни прочитал), а – гранит. Вот так он (в частности) в мире и производится.

Реакция на поэзию через экспертизу, между тем, не уставала поражать меня вновь и вновь. Как-то раз я отправила своему другу по переписке А. Буряку – настоящему виртуозу чтения и совершенно неподражаемой самобытной манеры формульно-поэтического письма – стихотворение одного из что называется «признанных и высоко ценимых в московском поэтическом сообществе поэтов» Г.Дашевского, не называя его имени. Меня в тот момент вдруг занял в некоторой связи вопрос «восприятия поэтического текста» (совершенно ложная постановка вопроса при внимательном рассмотрении). Я хотела спровоцировать беседу на эту тему, но так чтобы он сначала «воспринял», а потом бы мы обсудили саму проблему. Он ответил, однако, в жанре экспертизы! «Не знаю, что и сказать (за этим даже звучало – не понимаю, как Вы вообще могли послать мне такое) - какая-то «дешевая рифмованная пустышка»! (хотя там не наблюдалось, кстати, ни одной явной рифмы).

Я, однако, не успокоилась и продолжила провоцировать его на беседу в интересном мне русле (тем более что мне было в общем-то понятно, почему именно этот читатель именно здесь «зарегистрировал пустышку»). И я написала в ответ: «Тут интереснее другое: допустим, М.Айзенберг видит здесь «акт сотворения самой первичной поэтической материи» (я не стала писать, что вижу я сама). И предлагала задаться простым вопросом (в тот момент очень криво поставленным, потому что слово «видеть», как, впрочем, и слово «слышать», да и вообще вся терминология восприятия – совершенно загораживают самый простой и очевидный подход к «решению данной проблемы»): что должно произойти, чтобы данная комбинация слов смогла пережиться как акт сотворения самой первичной поэтической материи – не больше, не меньше. (Здесь нет и не может быть никаких метафор!).

Ответ рождается из вопроса, как плод из цветка – впрочем, не всегда предсказуемо. В данном случае вопрос был поставлен во всех отношениях неудачно. К нему нужно было подходить с какой-то другой стороны. Быть может, поэтому в ответ и последовало: «N тоже когда-то считали великим поэтом, а F – великим художником. Однако… и т.д. и т.п.», в общем «время все расставило по своим местам» (хотя время вообще-то на мой взгляд занимается кое-чем другим, например – отсекает). Но здесь я сама была в сущности виновата, невольно создав впечатление, будто бы апеллирую к авторитетам (чего не делала, просто потому что вообще невосприимчива к самому институту «авторитета») – и М.Айзенберг и Г.Дашевский не только признанные в московском поэтическом сообществе поэты, но еще и признанные в особой интеллектуально-гуманитарной столичной среде эксперты по поэзии. И все это, конечно, очень мешает разговору собственно о поэзии. Хотя понятно, что сам акт «экспертизы поэтического текста» довольно сложно устроен и в нем отчетливо прослеживаются по крайней мере три совершенно различных по сути действия, которые нередко выступают одно под видом другого (впрочем, нет, сейчас отчетливо вижу пять). Но пока что у нас есть прекрасный повод задаться вопросом, почему этот вопрос о поэтической экспертизе вообще встает? Почему это так важно для различных участников поэтического процесса (как писателей, так и читателей) – решить, что перед ним - стихи или не стихи? Не встает же он в самом деле о березе! Сталкиваясь с березой, никто ведь не задается вопросом – береза это или троллейбус? И лучший способ войти в проблему – на время вообще забыть об авторитетах.

Есть точки мира, где сбегает даже перспектива. Вопрос «стихи – нестихи» фиксирует, помимо всего прочего, очень интересную точку разрыва в вообще-то сплошной и слитной текстовой ткани мира. Он не встает относительно, допустим, прозы. Скажем, роман может быть удачным или неудачным, хорошо или плохо написанным, успешным или провальным, захватывающим или скучным, но при этом никто не ставит вопрос именно так: роман это или не роман? Точно также никто не ставит вопрос об аналитической статье – действительно ли это статья или просто слова на бумаге? Или о диссертации или там юридическом договоре. Соответствует правилам – и все в порядке. В сущности в обширных зонах текстопроизводства он появляется исключительно по вопросу о «стихах». Что-то тут никак не сходится в мире слов как таковых, словно льдина нашла на льдину (точнее сгрудилось и нагромоздилось сразу много льдин, образовавших затор), какая-то тут зияет тайна – и не только поэтического процесса, а языка в целом.

Такие точки (или линии) разрыва встречаются, разумеется, не только в языке. («Сумма-то никогда не сходится!»). Допустим, в гастроподах вида ксенофор наблюдается безусловный разрыв, какая-то радикальная точка несхождения самих телесно-зоологических пластов мира. Ксенофоры – единственный вид животных, который сам, собственными силами в буквальном смысле слова строит свое тело, конкретно раковину. Ксенофоры палидулы используют для этого мелкие веретенообразные раковины других видов гастропод – они просто захватывают их своей ногой, подносят к своей раковине и в буквальном смысле слова вращивают их в нее, причем не как попало, а формируя солнцеобразную форму своей раковины в целом.

 

То же самое делают и ксенофоры гранулёзы, но только с помощью продолговатых камушков, которые и становятся «лучами» их солнцеподобной итоговой раковины. (Вот как ксенофора понимает – продолговатый, т.е. лучеподобный, камушек она к себе прикрепляет, или нет?).

А вот у их ближайших родственниц стелларий солярис раковина в виде солнышка вырастает уже без всяких усилий с их стороны, что называется – сама собой. Что-то очень важное здесь между ксенофорами и стеллариями переключается в телесных пластах мира. (Как в музыке что-то и «разрывается» и переключается в самом факте существования так называемой пифагоровой комы). Впрочем, сейчас мы говорим не о теле, а о языке. Хотя язык – это тоже своего рода очень сложно организованное тело со своей специфической тонкой материальностью, которая людьми, ведущими активную жизнь в языке и поназаводившими в нем своих историй, может переживаться очень отчетливо – так же как дерево, из которого сделан вот этот стол, или пластмасса, из которой сделана вот эта гелиевая ручка. И по вопросу о стихах-нестихах в теле языка наблюдается какое-то крайне интересное зияние, позволяющее войти в тайну языка как такового (и не только языка, но и музыки, и интеллекта, да и жизни в целом). Вот эта тайна нас сейчас и интересует, а вопрос « стихи-нестихи» лишь самый очевидный и близкий подход к ней. Поэтому вернемся пока к примеру с А.Буряком, М.Айзенбергом и стихотворением Г.Дашевского. Собственно вот оно, если у вас возникнет настроение включиться в этот разговор.

 

ЧЕРЁМУШКИ

 

В Черёмушках вечером как-то пресно.

Зато у некоторых соседок

глаза – хоть к вечеру и слезясь –

чересчур рассеянные, ясные,

уставились мимо прекрасных нас.

 

Пошли над какою-нибудь нависнем.

Тихо так, слабо.

Хорош.

Вот и не видишь, чего ты там видела.

Будем звать тебя крошка,

а ты нас – папа.

 

(Меня почти что неудержимо тянет рассказать, какое именно интеллектуально-поэтическое событие и в каких именно «языковых» обстоятельствах случилось в акте чтения данного стихотворения лично со мной – примерно с десятой попытки «прочтения», между которыми вклинилось несколько лет и соответственно несколько переконфигураций жизни, что-то заставляло меня периодически обращаться именно к этому стихотворению, но я старательно промолчу, потому что мне не хочется усложнять «условия задачи»).

Итак, у нас есть некая комбинация слов в форме вышеприведенного стихотворения. И есть два чрезвычайно умных и талантливых человека – каждый со своей интереснейшей историей жизни в языке (к сожалению, вынуждена на этом этапе все же опираться на понятие «авторитет», и даже не столько на него, сколько на сам факт наличия и у того и у другого достаточного количества «высококачественной словесной продукции», то есть права об этом рассуждать - потом мы эту подпорку легко и даже изящно уберем). Вступив во взаимодействие с данной комбинацией слов, один из них говорит «Абсолютная пустышка», а другой говорит «Абсолютный поэтический акт сотворения самой поэтической материи». Включаться в эту игру на чьей-то стороне, решая, кто из них прав, а кто неправ – самое безнадежное из возможных здесь действий. Культура уже давно мощно пробуксовывает на этом месте. И уж совсем безнадежным занятием будет «мериться амбициями»! А, как правило, именно это – хотя бы в машинальных и почти незаметных формах – и происходит в подобных случаях. Типа «А кто он такой, чтобы считать, что «смеет» об этом судить? А по какому праву он это заявляет? А пошел бы он куда подальше, если такой «слепой» (или «глухой») И т.д.». Всему этому необязательно проговариваться вслух, человеку довольно просто досадливо поморщиться и «пойти своей дорогой». Потому что каждый считает, что по данному вопросу: «Я прав, я абсолютно прав». Но что же делать нам? Как разрешить их спор?

«Позволь другому быть другим». Разрядить эту ситуацию на первый взгляд (но только на первый) помогает постмодернистский подход через «плюрализм мнений» - каждый имеет право видеть что угодно где угодно; что угодно благодаря чему угодно переживать, все это субъективно, никаких критериев нет и быть не может, один видит, другой не видит, всё славно, все равно правы и равно неправы, возможны любые, сколь угодно произвольные интерпретации и т.д. и т.п. Однако, любой человек, переживший поэтический акт (то есть хотя бы один раз в жизни совершивший отчетливое поэтическое действие – не важно даже через письмо или через чтение) и тем более ведущий активную жизнь в сложно устроенных поэтических подпространствах отчетливо понимает – какой-то, причем вот именно что абсолютный критерий здесь есть. Собственно поэтому здесь и ведутся такие «битвы», вообще непонятные «людям со стороны» - всем тем, кто не особо дружит собственно с поэзией и мало интересуется ей. Причем «битвы» эти совсем уж нешуточные, и ведутся – судя по накалу эмоций - вот именно что не на жизнь, а на смерть.

Легче перышка только основательно подточенная скала. Вышеобозначенная проблема легко снимается через осознание: «Да, абсолютный критерий есть, но он НЕ объективный». То есть он одновременно – совершенно абсолютный и совершенно необъективный. (Причем и ни в коем случае не субъективный при этом!). Просто потому, что поэзия (как и весь язык, как при внимательном рассмотрении и все на свете) ведет двойную жизнь, имеет двойное гражданство – с одной стороны стихотворение безусловно существует как объект (и имеет множество объективно схватываемых характеристик), а с другой стороны собственно поэтический акт в качестве объекта зарегистрировать в принципе невозможно. То есть увидеть поэзию со стороны, в качестве объекта, нельзя по определению. В нее можно лишь ввязаться. Нельзя увидеть со стороны поэтическое событие – его можно лишь внутренне пережить, принять в нем непосредственное участие, а порой в буквальном смысле слова – организовать (но это нужно еще суметь). Нельзя увидеть в качестве объекта поэтическое действие – его можно лишь совершить, или позволить совершиться в вас, через вас или даже на вас, причем первое просто невозможно перепутать со вторым, а три варианта второго нельзя перепутать друг с другом (хотя здесь есть целый спектр отчетливо переживаемых промежуточных «положений» между «активом» и «пассивом»).

 

 

«Не стоит множить сущности без необходимости» (бритва Оккама). В данном случае «сущность» давно уж есть, ее осталось лишь, наконец, отчетливо увидеть и для этого присвоить ей имя. Чтобы объяснить на первый взгляд непонятную ситуацию с безусловно абсолютным и при этом совершенно необъективным критерием, стоит ввести некий новый термин, произведенный от того же латинского глагола jacere, что и термины «субъект» и «объект», но с приставкой con (с, вместе) – одним словом, конъект. Проще всего продемонстрировать, что такое конъект, вовсе не через его прямое определение, а на примере такого всем прекрасно известного психо-соматического события как оргазм, причем женский.

Обойти тему секса проще всего, превратив его в историю о чем-то совсем другом. Мне бы не хотелось прибегать здесь к сексуальным аналогиям, просто именно они позволяют прояснить, что такое конъект, максимально быстро, наглядно и предельно понятно. Оргазм - это такое сложное психо-соматическое событие, которое нельзя увидеть со стороны (со стороны – только его внешние признаки, которые ведь можно и попросту сымитировать), в качестве объекта его нет, но если оно пережито, то у пережившего его человека нет ни малейших сомнений в том – случилось оно или не случилось, оно это или не оно. Главная героиня фильма «Зависть богов», впервые пережившая оргазм в возрасте уже слегка за сорок, с изумлением спрашивает: «Что это?» (Вероятно, это тот вопрос, который задает себе и миру любая женщина в любом возрасте, впервые пережившая это яркое телесное событие). И ответ на него лишь один – так это оно, то самое и есть! Вот он, совершенно абсолютный и при этом совершенно необъективный критерий. Это либо случилось, либо нет. Сомнений быть не может (оргазмы, конечно, могут быть самыми разными и по глубине и по продолжительности и даже по музыке и рисунку, а главное - по своей сути, по своим основным вот именно что действиям, а не переживаниям, но их классификация и анализ в данный момент – не наша цель; хотя...). Причем если в случае мужского оргазма есть некие всем известные объективные проявления, доказывающие, что он действительно произошел (хотя тут, конечно, все гораздо сложней, просто упрощаю для наглядности), то в случае женского оргазма их, в сущности, нет. Читала как-то статистику – выяснилось, что есть множество женщин, которые буквально годами имитируют оргазм в своей семейной жизни (просто чтобы партнер по этому поводу от них, наконец, что называется, «отвял»). И есть ли какой-нибудь внешний критерий, позволяющий точно определить – так случился или не случился? случился ли именно он? а если он, то какой именно? и т.д. и т.п. Тем более если мы говорим о том главном оргазме, который случается в голове (особых точках мозга) и даже вообще не в теле (как это говорится - в сердце). (Кстати, в том опросе анализировались и мужья – многие из них полагали, что «имитировать - это нечестно и плохо», и что их жена «на такое просто не способна»).

Вот он самый наглядный и всем сразу понятный пример конъекта. Событие случилось внутри субъекта и в мир объектов отбрасывает лишь свои внешние проявления, не позволяющие совершить акт безусловной внешней экспертизы. Единственный человек, который точно знает – это сама женщина. При этом критерий тут вот именно что – абсолютный. Можно имитировать для кого-то другого, но себя-то саму как раз обмануть невозможно. Либо – да, либо – нет. (И это такое, причем абсолютное «да» или «нет», которое доказать принципиально невозможно. Известно, что оргазм сопровождается специфическим сокращением мышц. Так вот, медики установили, что само это «объективное» сокращение мышц, хотя и происходит, во множестве случаев при этом вообще не переживается как оргазм, то есть сокращение мышц есть, а оргазма нет). Но назовем ли мы оргазм – субъективным событием? Как это часто говорят про различные интеллектуальные или там поэтические события – «Да это только в твоей голове!». Что оргазм – «да это только в твоем теле!», «лишь твое сугубо личное дело», «твоя произвольная интерпретация»? Да, переживается он строго индивидуально, но это вполне определенное действие, которое с индивидуумом и в индивидууме делает Тело – тело как таковое. И размножение – далеко не единственная в данном случае его цель. В общем-то поэтому с этим вопросом так носятся порой интеллектуалы самого что ни на есть «высокого полета». Но мы сейчас говорим не об оргазме как таковом, а об оргазме в качестве всем сразу понятного примера конъекта. Оргазм – это, конечно, чье-то личное событие, но одновременно и важнейшее событие Тела, которое оно делает в огромном множестве человеческих тел. Поэтому он – не субъективен. Конъективный мир – это мир, который нельзя увидеть как объект, который и случается и переживается внутри субъекта, но при этом, разумееется, в высшей степени не личный – хотя в нем и можно заводить свои личные истории!

Конъективно живет не только Тело (в данном случае понимаемое чисто биологически, а точнее психо-соматически). Конъективно живет весь язык. Конъективно живет вся музыка. Конъективно живет весь интеллект. Конъективно живет вся эстетика. При внимательном взгляде конъективно живет даже «мир т.н. косной материи» (просто ему это надо в себе позволить). И именно там, в конъективности, имеются неоспоримые, абсолютные критерии, что именно перед нами – поэзия или просто слова на бумаге. Абсолютные критерии того, что то или иное, допустим, языковое событие вот именно что либо случилось либо не случилось. (При этом есть два рода таких событий – поэтическое событие, случившееся в акте письма, и поэтическое событие, совершившееся в акте чтения, и ни одно не важнее другого). Ж. Жене назвал это так: невозможен никакой внешний суд, есть лишь «необратимое действие, которое судит себя само». (В сущности, это касается не только поэзии, но и жизни как таковой). Судит в том смысле, что делает возможным или невозможным для совершившего его человека некоторое дальнейшее развитие событий.

Любой человек, ведущий активную жизнь в подпространствах языка (и как писатель и как читатель и даже просто как «думающий человек»), прекрасно знает на собственном опыте целый ряд таких совершенно отчетливых, четко и безусловно наглядно переживаемых конъективных действий и событий, относительно которых ему не нужен никакой внешний судья. Событие либо случилось либо не случилось. Третьего просто не дано. И это не ваше маленькое личное событие, субъективно случившееся «только в вашей голове», а событие самого Языка, точнее ваше общее с ним событие (поэтому и приставка con). Событие переконфигурации смысловых массивов мира, например. Оно может быть литоральным или глубинным, банальным или оригинальным, локальным или глобальным, широко распространенным или редким, простеньким или сложным, слабеньким или мощным, но если оно произошло, то у поэта (писателя, философа, а также, разумеется, читателя) просто не может быть никаких внутренних сомнений – себя-то ведь не обманешь, для себя-то самого подобное событие ведь не сымитируешь! Смысловые массивы благодаря той или иной «комбинации слов» вот именно что либо переконфигурировались, либо – нет. Другое дело, что разговаривать об этом можно только через обмен «личным опытом». (Именно поэтому конъект и остается за рамками науки, в частности, гуманитарной – о нем нельзя защитить диссертацию или, скажем, написать «глубокую и интересную» научную монографию – через научный подход (то есть в качестве объекта) конъект вообще не берётся). И все, что я буду пытаться сделать дальше, это рассказать о своем опыте жизни в подпространствах Языка (и не только языка) в надежде, что хоть в каких-то точках он совпадет с опытом читателя и тогда установится если еще и не взаимопонимание, то хотя бы надежда на него. Но я буду говорить не о себе, а о нас – о тех конъективных мирах, в которые я вхожа и которые вхожи соответственно в меня, о тех конъективных событиях, которые случились во мне и одновременно в языке – некоторые не по моей воле, а некоторые активно и даже почти что осознанно были мною в языке организованы (но язык еще должен это позволить). Однажды даже не просто событие, а настоящий праздник (каскад взаимосвязанных событий). Причем говорить об этом (о нас, т.е. о конъективных – или т.н. внутренних - мирах) я буду на том языке, на котором обычно – причем до вот этого текста совершенно неосознанно – уже очень давно разговариваю об этом сама с собой. А что еще остается? Хоть мне всегда очень трудно решаться на такую вот откровенность.

Бывают и такие карты – состоящие исключительно из «белых пятен». Поразительно, но культура умудрилась вообще не разработать для подобного разговора язык! На данный момент нет языка, на котором об этом можно разговаривать внятно и отчетливо, а он – возможен. Так вот, кто-то готов ставить себя по отношению к языку в пассивную позицию («Поэт – это функция языка» И.Бродский). Мне, допустим, не нравится быть покорной функцией. Мне важно и понимать и осознавать, что и зачем я делаю. Но никаких «правильных рецептов» поведения в этих необъятных конъективных мирах – нет. (И, кстати, это те миры – а они огромны! - которые не в состоянии фиксировать наука – там, где нет объекта, нет и науки). Никакой внешний судья и не может и не вправе решить, почему тот или иной поэт (писатель, философ, да и просто –человек) сделал тот или иной внутренний выбор в тот или иной момент своей внутренней биографии. Потому что извне не видно самого событийного поля, в котором он живет и действует именно как поэт, а не внешний объект, что-то скребущий перышком по бумаге. Извне не видно более того главного – что такое поэтическое событие.

В самом деле – как выглядит в качестве объекта сам акт письма? Вспомнился рассказ Колетт, прочитанный когда-то очень давно. Он написан от лица кота, хозяин которого – писатель. И вот кот смотрит на своего хозяина и видит, что тот целыми днями сидит за столом и скребет перышком по бумаге. Кот тоже попробовал поскрести по бумаге коготком – бессмыслица, скука смертная. В общем-то понятно (без всякого снобизма!), что для большинства людей поэты именно этим и занимаются. Непонятно зачем и ради чего упорно скребут и скребут перышком по бумаге. Причем признанные поэты и писатели еще понятно зачем – кто-то ради славы, кто-то ради денег, порой очень больших. А вот непризнанные или локально признанные зачем? (Я, допустим, как писатель получила лишь точечное признание – но какие роскошные, впрочем, «точки»). И особенно те, которым в принципе – в сложившихся культурных контекстах - не грозит никакое признание. Просто психи какие-то! Тот же Олег С., весьма образованный человек, который считает очень важным делом собрать прекрасную поэтическую библиотеку, чтобы его дети с детства «имели доступ к хорошей поэзии», однажды заговорил о некой N, поэте и режиссере-документалисте, именно с этой точки зрения. «У нее мол так много блестящих прикладных талантов. Стала бы классным дизайнером или режиссером рекламных роликов. Зачем же она всем этим (в смысле поэзией и убыточными фильмами) занимается? Денег этим все равно не заработаешь!» - Потом вдруг посмотрел на меня и добавил: «Тебя я не имею в виду!». Я засмеялась: «А в чем разница?». В сущности я ведь тоже занимаюсь именно этим – зачем-то совершенно бесплатно периодически «скребу и скребу перышком по бумаге», считая эту деятельность несоизмеримо (на порядки, на порядки порядков) более интересной и важной, чем «моя жизнь в рекламе», которой я собственно и зарабатываю на хлеб в качестве копирайтера (рекламного писателя), причем могла бы при желании зарабатывать намного больше. (Это в общем-то случайно так получилось. Делать академическую или преподавательскую карьеру мне категорически не хотелось, потому что именно в этой области мне хотелось оставить за собой полную свободу действий, а реклама в какой-то момент оказалась наиболее ненапряжным способом зарабатывать деньги – как же без них?. А что невозможно зарабатывать теми книжками, что я пишу, мне было очевидно с самого начала). Но позволить рекламе заполонить мою жизнь, мои дни, мою голову? Да ни за какие деньги! Сама постановка вопроса представляется дикой. Но что же я тогда впускаю в свою голову и свои дни вместо «зарабатывания денег рекламным письмом или чем-нибудь другим»?. А вот далее я скажу нечто, что неизбежно вызовет раздражение у ряда читателей. Но я все же скажу. Кто или что мешает мне просто и честно ответить на этот вопрос? Да интереснейшую, захватывающую, полную приключений жизнь в интеллектуально-поэтических конъективных мирах. Когда-то давно, в юности, я не смела об этом даже мечтать и ведь вот же – получилось! И год от года становится все интересней и интересней. Причем в объективный мир – в форме тех или иных словесных произведений - высовывается, быть может, лишь процентов 15 этой жизни, а в форме опубликованных и того меньше. Самое интересное случается уж совершенно под бумагой (то есть не отбрасывает никаких собственно объективных признаков во внешний мир) – в процессе т.н. свободного многомерного думания (хотя, конечно, и не только).

Невидимое подстерегает нас буквально на каждом шагу. И стоит ли прилагать так много усилий, чтоб и дальше его не видеть? Если акт письма все же объективно хоть как-то опознаваем – человек сидит за столом и скребет перышком по бумаге или там быстро колотит пальчиками по клавиатуре своего компа и имеет своим результатом некий текстовый «продукт», то процесс собственно думания (причем такого думания, которое совершенно не стремится выразиться через тот или иной «текстовый продукт», потому что в более глубоких зонах осуществляется уже вообще не через слова, а через работу с особыми очень сложно, а порой и прихотливо устроенными ментально-эмоциональными блоками, переживаемыми в эти моменты во всей своей осязаемой простоте и ясности, расшифровка которых через слова оказалась бы и невероятно громоздкой и ну совсем уж неточной; думаю, такая расшифровка в принципе невозможна; да и зачем она, если то или другое событие в процессе думания уже случилось?) со стороны не регистрируется вообще. Более того, в нашей культуре он фактически запрещен, потому что подавляющим большинством людей опознается как «безделье». Я, например, обожаю думать, причем думать для меня – это заниматься множеством интереснейших дел в конъективных интеллектуальных зонах – подтачивать и обрушивать смысловые глыбы, сокращать расстояния, расцеплять смысловые конгломераты, получать доступ в некие ранее недоступные и крайне интересные конъективные зоны, чтобы просто там осмотреться, и т.д. и т.п. и т.д. и т.п., я потом подробней про это расскажу. Как же все это выглядит со стороны? Я, допустим, могу просто сидеть на кухне или на кресле в музыкальной комнате, попивая кофе и покуривая сигаретку, и если процесс думания идет интенсивно, интересно и хорошо, я могу просидеть так час, два, даже три! А порой (впрочем, гораздо реже) я думаю, возлежа (мне нравится именно это словечко, я именно возлежу – в античном смысле слова) на своем любимом синем диване, порой созерцая что-нибудь на маленьком придиванном столике – букет анютиных глазок, композицию из ракушек, ну не знаю – миниатюрный дельфийский пуп Земли, а порой и полностью, что называется, погрузившись в себя. И возлежать так – в зависимости от того, как идет процесс собственно думания (а я далеко не всегда «подключаю его к бумаге») – я могу вообще-то довольно долго, в отдельно взятых особенно интересных случаях буквально часами.

Мне невероятно повезло с близкими людьми: они считают, что думание – это не просто важное, а жизненно важное (во всяком случае для меня) вот именно что дело. Приспичило подумать (а думать как правило вот именно что приспичивает) – думай сколько угодно, в каких угодно позах. У нас вообще что кому приспичит, тот тем и имеет полное право заниматься. Захотелось поэкспериментировать с восприятием пыли – пожалуйста, разводи, где и сколько хочешь – кружочками, полосочками, снопиками. Ну разве не интересное дело? Почему это пыли вздумалось превратиться в предмет суперповышенной видимости? При этом я понимаю, что квартира, где я сейчас живу, в этом смысле - аномалия. Много ли найдется в мире мест, где человек, "без дела" возлежащий на диване, или "без дела" покуривающий сигаретку (мы ведь не про курорты сейчас говорим, на курортах все это можно) не вызывал бы раздражения, а порой и яростных протестов у окружающих? Мол, "сколько ты уже можешь бездельничать"?

Так вот, возвращаясь к разветвленной жизни в конъективных подпространствах. Порой случаются, конечно, и периоды затиший. А порой целые «сериалы» интереснейших и очень ярко и выпукло переживаемых событий. И проблема тут главным образом заключается в том, что непосредственно (вне текста, вне беседы, а нередко и через них) показать эти конъективные миры тем, кто в них не вхож, практически невозможно.

Ни за деньги, ни даже путем бартера. Как в «натуральной», так и в «денежной» форме поэтически-интеллектуальное (или просто поэтическое) событие из головы в голову не передается. (И именно здесь совершенно заканчиваются деньги как таковые – быть может, именно поэтому стихами и тем более думанием невозможно «зарабатывать»; причем если деньги вашей собственной головы никак не желают заканчиваться и вы продолжаете упорно выполнять главную функцию денег – быть мерой стоимости (ценности), - и в частности заниматься экспертизой интеллектуально-поэтических «продуктов», и тем более людей, - вы в этот мир никогда и не войдете). Подобное событие просто может и в другой голове при определенных обстоятельствах вот именно что – случиться (и мои «большие книги» - это в частности попытка так наклонить, развернуть, сопрячь, перенастроить внутренние обстоятельства читателя, чтобы он мог при желании в таких событиях поучаствовать, их пережить и даже – в случае активного чтения – с их помощью и многие такие события буквально организовать). И когда такое событие случается, то у вас не остается ни малейших сомнений – случилось или нет? Оно это или не оно? Прямо как в случае с отхлебыванием кофе из любимой чашки, с которого я и начала этот текст. Не сомневаюсь же я: а действительно ли это был кофе? а на самом ли деле из чашки? а точно ли чашка критская (в смысле купленная мной на Крите)? да и вообще – отхлебнула ли я, а не скажем, откусила? И вот именно в этом месте своего мысленного разговора с Верой О. (а начался этот текст – то есть вдруг принялись формироваться его основные «тезисы» - именно с того, что я мысленно продолжила начатый ею по телефону разговор о стихах-не стихах) я вдруг с грустью и даже чувством некой безысходности забуксовала.

Даже если вам очень-очень есть что сказать, это еще не означает, что вас услышат. Ведь слышим мы друг друга исключительно в собственном жизненном опыте (мы ведь не про обмен информацией сейчас говорим, для обмена собственно информацией это в принципе не требуется). И непонимание так часто – просто результат его несовпадения. При этом я отчетливо видела, что в последний год-полтора мы с Верой О. начали вдруг в каких-то точках конъективных миров совпадать, так сказать – встречаться. (Мы и раньше кое в чем очень важном встречались, я просто тогда совсем уж не понимала, в чем именно и что все это значит). А теперь я отчетливо видела, что она довольно много знает про конъективные миры – просто она вдруг начала употреблять определенные словечки и целые фразы, по которым мне сразу же было понятно – несколько по-другому, но безусловно вхожа, безусловно думает и даже может (на мой слух) довольно внятно об этом говорить (а это – ввиду отсутствия специального общекультурного языка – очень сложно и требует большой внутренней и вот именно что интеллектуальной работы). В общем, если бы вопрос о «стихах – не стихах» завел кто-нибудь другой, а не Вера О., я бы его по привычке, чуть досадливо поморщившись, в очередной раз просто «проехала». Но в случае именно Веры мне вдруг показалось, что разговор (и хотя бы частичное взаимопонимание) возможны. То есть мне вдруг захотелось этим опытом жизни в обширнейших конъективных мирах – поделиться, хоть я и понимала, что это совсем уж непросто (несмотря на всю его очевидность лично для меня самой). Для начала мне хотелось показать ей, что такое поэтическое (а точнее шире – словесно-жизненное) событие на каком-нибудь вот именно что понятном и очевидном примере. И именно здесь и перевелись стрелки. Я вдруг отчетливо поняла, что слушать все это она не будет ввиду отсутствия то ли интереса, то ли чего-то другого. Ведь, конечно же, любой "эксперт по натуре" просто не захочет слушать то, что может сбить в нем экспертную установку, так сказать, отнять "экспертный кайф". (Хотя, написав это эссе, я ей все же его практически сразу показала, услышав в ответ настоятельные рекомендации его не публиковать ввиду того, что оно какое-то не стильное по языку, а также имеет и еще ряд серьезных "формальных недостатков" - к вопросу об экспертизе текстов). И, вероятно, я бы в результате попала в очередной жизненный тупик, если бы уже не сделала "первый выдох" - а пространство для этого "первого выхода" между нами каким-то образом таки ж образовалось, словно бы отступила некая впритык примыкающая ко всей этой проблематике и как бы "затыкающая ей рот" каким-то невидимым кляпом тюремная стена. Все, кляп исчез и это пространство выдох за выдохом стало расширяться - уже благодаря некоему своему читателю, к которому я вдруг неожиданно для себя и стала мысленно обращаться. Ведь понятно - чтобы тот или иной текст смог написаться, сначала должны создаться условия, делающие его возможным. А далее уже текст создает условия для чего-то и кого-то другого.

В поисках наиболее наглядного и понятного примера - уже для того совсем другого читателя, к которому быстро присоединились в моей голове еще несколько - и так этот текст из письма превратился в эссе, - такого рода текстового поэтического события я стала перебирать известные лично мне – причем какие-то как писателю (в том числе и собственно стихов), какие-то как читателю, какие-то как «думателю» (вот уж точно не «мыслителю»), а какие-то как и тому и другому и третьему – совершенно отчетливейшие (вот именно что ни с чем не спутаешь, если уж случились) интеллектуально-поэтические, просто поэтические, интеллектуально-музыкальные и т.д. и т.п., но в любом случае осуществляемые именно через язык и в языке события и действия. Причем перебирала я их именно в тех терминах, которыми давно уж наедине с самой собой активно – хотя почти что совсем бессознательно - пользуюсь. То есть самым главным событием, сделавшим возможным это эссе, именно это для меня и оказалось - я как бы вывела некий бессознательно используемый мной язык в зону его осознаваемости, т.е. перевела на другой уровень. Даже удивительно, как нелегко порой даются такие вот переходы-переводы. Так с чего же начать?

Короткое замыкание, каденция (атональное разрешение), вход?

Спрессовывание, просачивание через гранит, распускание брезента?

Вскрытие консервных банок, расслабление «спазма» (сжавшейся текстовой мускулатуры), просвет?

Перевод в другое состояние сознания, снятие процентов, переконфигурирование той или иной конъективной – и жизненной - среды?

Переход с этажа на этаж, проскальзывание, шевеление?

Сбой и смена настройки восприятия, переливание, распарывание ментального шва?

Обрушение смысловой глыбы, обход по средне-геодезической, проводка ( почти что в бухгалтерском смысле слова)?

Сведение в полиракурсный узел, распредмечивание, обращение необратимого?

Пережигание расстояния, расцепление, открытие прохода?

Перечислив все это, я вдруг осознала и еще одну важную для себя вещь. Что вообще-то я уже давно веду очень разветвленную и, главное, отчетливую жизнь в конъективных подпространствах языка (и не только языка). Как, вероятно, и многие другие люди. Причем специально работаю над повышением степени этой отчетливости. Поэтому лично для меня все вышеперечисленные действия и события (а я перечислила, конечно, не все), случающиеся благодаря (или в) той или иной «комбинации слов», переживаются очень отчетливо, ярко и, что особенно здесь важно - очень конкретно, то есть если случилось, уж точно ни с чем не перепутаешь. И вот здесь я в очередной раз почувствовала – Стена. Еще одна из тех стен, за которыми я живу (на мой взгляд невероятно интересно и насыщенно) уже много лет. То есть часто мне кажется, что я в буквальном смысле слова живу в другом измерении, чем большинство окружающих меня людей. То есть я в их измерения вхожа (и платьями интересуюсь и дизайнами всякими, и даже политикой отчасти, и о бизнесе или их любовник(ц)ах с друзьями и подружками поговорить могу, и об Италии и Греции, а также о Португалии, в которой никогда не бывала, ну не знаю – пожаловаться на то, как все подорожало и как все нестабильно с деньгами, наконец). А наоборот (они в мое измерение) - нет. И получается какая-то ерунда – я вообще не имею возможности говорить собственно о своей жизни с людьми, даже теми, что считают себя моими близкими друзьями.

 

 

Такая Новость для меня и одновременно ноль новостей для друзей. У меня тут как-то недавно случился – в конъективных мирах – настоящий праздник. Такое годами готовят и десятилетиями ждут, причем порой так и не дожидаются и – вдруг! Целый каскад мощнейших взаимосвязанных коротких замыканий сразу через несколько различных конъективных зон с выводом из строя сразу нескольких систем отводных и разводных (по сути «паразитических») проводов, результатом чего стала радикальная переконфигурация моего жизненного пространства (причем в очень устраивающем меня направлении) и в качестве непредвиденного бонуса – прояснение сразу на многих (некогда проблематизированных) участках тех конъективных пространств, в которые я вхожа, и плюс к тому – расширение самих этих доступных зон – я вошла в места, в которые и не мечтала войти, благодаря чему вдруг открылись непредвиденные и совершенно прекрасные новые жизненные перспективы - причем, конечно, не только для меня. (Для короткого замыкания и тем более их серии требуются по крайней мере два участника). И все это, разумеется, в многочисленных (почти что бесчисленных), совершенно неповторимых деталях и подробностях. Случилось это не в процессе письма (а в процессе т.н. свободного многомерного думания) и собственно в письменном выражении уместилось на четырех страницах моей рабочей (рекламной) тетради формата А4 в виде набора довольно разрозненных на первый взгляд и хаотично разбросанных по страницам фраз (то есть все же и в акте письма), в этом виде совершенно не пригодных для внешнего читателя (причем все это происходило под давлением выполнения срочного заказа для одного банка).

Процесс не привился к бумаге (а мне в какой-то момент хотелось привить), точнее к обычным способам работы по бумаге, отчасти потому, что у меня на это просто не было времени (нужно было делать срочную работу, то есть писать нечто совершенно другое и «сорвать» заказ я не имела никакого права – деньги-то зарабатывать в любом случае надо), а отчасти потому, что требовал свободы от собственно текстовых ограничений – необходимости линейной экспозиции, например, или совсем уж в данном случае недостаточной скорости. Да я и не жалею, что не привился. В конце концов, производство текстовых продуктов – вообще не цель моей жизни. И вот, оказавшись в совершенно новой и к тому же безусловно прекрасной жизненной среде (на плане внешней объективной жизни, разумеется, ничего не изменилось) я хожу по квартире, буквально сияя. И тут мне звонит мой лучший друг (человек, который считает себя моим лучшим другом) и спрашивает: «Ну что? Как дела? Какие новости?». Что же я отвечаю?! - «Да так, потихоньку, фактически никаких. Сдала рекламный пакет для одного молодого и амбициозного банка». - «Да, а что за банк?» - « Ну так, одно из подразделений финансовой группы «Открытие». – «Открытие? Мощная структура». – И прочая очень мало меня занимающая чушь: сдала пакет, заработала немножко денег (за организацию серии коротких замыканий в конъективных зонах денег, очевидно, никому не платят) – и бог с этим.

За стеной от других – гораздо более обнадеживающая жизненная позиция, чем за стеной от самой себя. Конечно, здесь, в том конъективном измерении, о котором я сейчас пытаюсь говорить, на самом деле обитают многие люди, быть может – все, но как бы вслепую, почти что не чувствуя его, и не говорят об этом просто потому, что не имеют нужного словаря (а, впрочем, гораздо чаще все же потому, что не имеют в этом жизненной потребности и могут вообще не понимать, что же это за жизненная потребность такая). Весь текущий воспитательный и образовательный процесс учит объекту (нынешний, впрочем, и круче того – выбору между объектами), а вот с конъектами кто уж как может, каждый вынужден разбираться сам (для чего вообще-то требуется для начала хоть немного «расшатать» в себе так настойчиво прививаемый нам с раннего детства объект). В общем, слегка поразмыслив, я подумала, что нет. Что и в данном случае я эту стену непонимания не пробью. Прошла когда-то сквозь эту стену для самой себя, понаразводила и историй и жизни в этих разветвленных конъективных мирах, сделала все возможное, чтобы открыть входы в эти подпространства желающим в них попасть читателям, написав ряд книг, – и уже этого мне более чем хватает для собственного, пусть и непонятного другим, счастья. А, быть может, - понятного? (Стена явно пробивалась и с другой стороны). Хотя бы отчасти. Быть может, есть и другие люди, живущие за этой стеной и тоже ищущие возможности о своей конъективной жизни хоть с кем-то поговорить. И тогда я смогу этим людям очень помочь выйти из ситуации вынужденного безмолвия и неизбежной в таких случаях жизненной изоляции, если сумею найти возможность внятно и отчетливо об этом заговорить. Да – но как? Если я начну, допустим, с короткого замыкания или просачивания через гранит, то я сразу и безвозвратно затрудню коммуникацию, а кого-то, быть может, и вообще спровоцирую просто повертеть пальцем у виска. И вдруг … Ну да! И вдруг мне на помощь совершенно неожиданно для меня самой пришла – реклама.

 

 

Читать дальше

 

 

 


         < На главную


Книги>