Ирина Ескевич


СЛОВА ПОД БУМАГОЙ
Короткое замыкание


Cтраницы: 1 2 3 4

 

2. Побыть не-Евклидом

 

Параллельные линии (равно и как параллельные головы) не пересекаются лишь по единственной причине – им это запрещают. И именно этот запрет и держит плоскость, то есть только им и «жив» весь Евклид (а Евклида во внешнем объективном мире невероятно, а порой и прямо-таки невыносимо много). Я думаю, «настоящие» поэты страшно возмутятся, что я попытаюсь сейчас подойти к столь животрепещущему и «возвышенному» вопросу как « стихи-не стихи» со стороны «презренного» рекламного письма. А почему бы и нет? Ведь это тоже работа со словом, очень многое разъяснившая лично мне о том, как вообще работает язык. В частности именно благодаря рекламе я поняла одну очень простую, но почему-то ранее не доходящую до меня «аксиому» чтения – получатель (книги ли, рекламного ли письма) читает их сугубо в собственных жизненных обстоятельствах, так сказать – в собственных читательских (по сути жизненных) ожиданиях и настройках. В случае рекламного письма они довольно простые, фактически бытовые. В случае книги – куда посложнее, но и здесь эта аксиома верна. Если книга не упала в должным образом подготовленные жизненные обстоятельства (читательские настройки) читателя, она не будет прочитана – она просто не сможет там прочитаться. Именно поэтому я так много места уделяю в своих книгах работе по сбивке и перенастройке «традиционных» читательских настроек. Но вернемся пока что к рекламе.

Рекламное письмо - это один из видов работы со словом, в первую очередь ориентированных именно на внешнюю коммуникацию – и внутри коллектива, работающего над созданием рекламного «продукта», и относительно его получателя (читателя) – то есть представителя ЦА (целевой аудитории). Как копирайтер я имею довольно обширный опыт в двух областях – книгоиздание и директ-маркетинг. Директ-маркетинг – это (главным образом) персонализированная коммуникация через рассылаемый по почте рекламный пакет, который включает в себя несколько вот именно что «писательских» элементов – конверт, письмо (прямое обращение), буклет или каталог, промо-элемент – листовку какой-нибудь «цепляющей» акции, а порой и некие вспомогательные элементы в форме приглашений, минисправочников и т.д. и т.п. Агентство прямой рекламы, с которым я - точнее с его директором - дистанционно сотрудничала, придерживается, разумеется, принципов цивилизованной рекламы и работает для довольно известных банков, телемагазинов, предприятий дистанционной торговли – каталогов и т.д .. (Сплошная "метафизика" денег. Ну, "рассуждая абстрактно". Ведь в этой области просто поразительный размах цен на одни и те же услуги. И много денег получает лишь тот, кто свое право "получать нормально" - доказал). Так вот, я, как известно, являюсь автором ряда довольно «непонятных» книг. Но «непонятными» они являются вовсе не потому, что я не умею устанавливать внятную коммуникацию с читателем. Как раз умею, судя по высокому уровню респонса на свое «рекламное письмо». Просто в рекламе я работаю в областях литоральной пены (прямо на берегу между объектом и конъектом, где в смысле языка большинство людей и «плещется» – это и есть зона так называемых массовых коммуникаций), а как собственно писатель люблю и заплывать очень далеко от берега и заныривать неожиданно глубоко – просто потому, что лично мне как человеку это несоизмеримо интересней и важнее литоральных языковых и интеллектуальных игр. И, конечно, я отчетливо и с радостью вижу, что в те же конъективные глубины заныривают и другие люди. То есть они, эти конъективные зоны, не только «в моей голове». А если уж и «примерещились», то далеко не мне одной.

 

 

Заглянув в Интернет, порой узнаешь о себе много нового. Как-то я наткнулась на небольшую заметку относительно своей книги «Оптические маневры», где утверждалось, что в ней использованы буквально все приемы современной французской философии, после чего следовал довольно длинный список совершенно неизвестных мне приемов, причем автор полагал, что основной акцент я делаю на такие (совершенно неизвестные же мне) приемы как « шизоанализ» и «теория фрагмента». Более того, на момент написания книги (где я действовала интуитивно и никакие приемы специально, разумеется, не применяла) я была знакома всего с двумя книгами «современных французских философов» - «Волей к власти» Мишеля Фуко (которую в тот момент, честно говоря, просто не осилила) и «Логикой смысла» Жиля Делёза (которую в общем-то в тот момент не поняла, хоть понять и хотела). Я посмеялась над заметкой и приступила к своей новой книге – «Метафизика денег», по прочтении первой части которой ассортиментный директор издательства ОГИ (эта книга писалась сначала для ОГИ, но ее директор вдруг захотел ее совместно радикально переработать, а мне хотелось оставить свою книгу такой, какой она написалась; для меня письмо - реальное действие-приключение и его одновременно как бы протокол) Владимир .Кукушкин мне вдруг сказал: «Вот в этом месте Вы шпарите прямо по Бодрийяру. Почему Вы на него не ссылаетесь?». Так я узнала это совершенно особенное для себя имя - Жан Бодрийяр.

Нет ничего глупее, чем изобретая велосипед, гордиться собственной оригинальностью. Я понимала, что «шпарить» по кому-то и его при этом не упоминать - не этично. Кроме того, я поняла, что в моем образовании имеется существенный пробел, который мне нужно срочно восполнить. И я купила все изданные к тому моменту на русском языке книги Жана Бодрийяра. И тут со мной случилось счастье. Бодрийяра относят к числу «непонятных» философов. Мне же в его книгах сразу и с первого же – наилегчайшего - прочтения было понятно практически все. Просто потому, что он работал в тех интеллектуально-языковых конъективных зонах, о которых я уже чрезвычайно много знала на своем опыте (и не только как «писатель»).

«Эти зоны знаю не только я!» - буквально ликовала я. Вот они в этих книгах превосходно показаны (а я тексты уже давно в том числе и просто рассматриваю, в частности на предмет их жестикуляции)! И вот он - целый ряд внутритекстовых событий и действий, возможных только в этих зонах и прекрасно известных мне на моем собственном жизненном опыте. Наши опыты, разумеется и к счастью, во многом пересекались, но не совпадали. Благодаря Бодрийяру я, например, вошла в несколько ранее недоступных мне конъективных зон и вообще и узнала и сделала (как читатель) много всего интересного. Тогда я решила ознакомиться с «современной французской философией» пошире. Тут вдруг выяснилось, что ранее непонятная мне «Логика смысла» Жиля Делеза – не просто очень понятная, но еще и в буквальном смысле слова очень смешная книга. Хотя в какой-то момент, что-то слишком уж развеселившись, я вдруг спохватилась, осознав, что смех этот в общем-то «нехороший». Мне вообще вдруг стало совершенно очевидно, что там, в конъективных подпространствах, Делез и Бодрийяр работают в прямо противоположных направлениях, фактически друг против друга (что никогда даже близко не выявит никакая внешняя экспертиза). И в этом противоборстве лично я на стороне Бодрийяра (мне даже не пришлось выбирать, я уже была на той же стороне, что и он). А вот Деррида по вопросу об этом противоборстве старательно держит какой-то уже почти что «швейцарский» нейтралитет – то есть такой нейтралитет, в котором очень важную роль играет «тайна вклада». Деррида мне в буквальном смысле в какой-то момент стал напоминать банк, который зачем-то и «хвастается», как много у него вкладчиков и какие влиятельные эти вкладчики и хранит «тайну их вкладов». То есть письмо Деррида в высшей степени экономическое, более того - конкретно банковское по самой своей природе и особенно там, где оно предельно поэтизировано. (Сугубо экономически можно писать даже в стихотворении о ранней весне!). Он постоянно снимает проценты со своего письма, тут же пускает их в дело, и незамедлительно снимает уже проценты с процентов (но это не его деньги!). При этом Деррида – очень неустойчивая система и все время скатывается (словно по ледяной горке) в некие вообще уже по сути предхорические зоны, где находиться вообще-то довольно опасно (хотя собственно проценты там самые высокие), поэтому он постоянно то выбирается из них, то скатывается обратно, то выбирается, то скатывается вновь. Вероятно, ему это в какой-то момент надоело и в тексте «Фармация Платона» он устроил такую горку с трамплином уже для читателя (довольно опасную, кстати). (То есть Деррида умеет осуществлять и такое сугубо «языковое» действие – резко, посредством всего одной-единственной строчки (точнее полутора) необратимо переводить читателя из одного состояния сознания в совершенно другое (« предхорическое»), где и бросать его «на произвол судьбы»). Так или иначе, но после своих книг «Оптические маневры» и «Метафизика денег» в современной французской философии я сразу почувствовала себя как в очень хорошо знакомой мне ментальной местности .. И теперь я уже знала точно – о нет, конъективные миры – не глюк. Вообще-то в них вхожи абсолютно все люди. Просто мало кто углубляется и тем более заныривает, в основном все резвятся в зоне литоральной пены. Кстати, на примере письма как раз можно весьма корректно объяснить, о каких же таких подпространствах мы сейчас говорим.

 

Что такое вообще пресловутый Белый лист? И откуда берется страх перед Белым листом? У него в сущности несколько совершенно разных причин. Платон (раз уж мы его выше упомянули) - Гомер в том смысле, что также как и он записал на восковые дощечки (перевел в письмо) некую устную традицию. В случае Платона - традицию устной передачи речей и бесед (они часто называются по непонятной современному читателю причине "поэмами" и "песнями") различных мудрецов. То есть до него это передавалось изустно - из уст в уши - а он это записал. То есть что такое Белый лист (будь то восковая дощечка, папирус или даже монитор компьютера)? Это отщепленное и определенным образом материализовавшееся и визуализовавшееся (да в тех же буквах-графемах) психическое пространство. Записав беседы мудрецов, Платон как бы передал восковой дощечке (Белому листу тех времен) некие функции, с которыми до этого психика прекрасно справлялась сама, без всяких дощечек. И функция памяти тут совершенно не главная и совершенно не первичная. Само понятие памяти появилось вместе с письменностью. Ведь психика способна транслировать многие содержания вовсе не через память. Память скорее - преграда. Хотя, конечно, культура знакома с несколькими принципиально разными типами памяти. То есть, будучи перенесенной из уст на восковую дощечку, психика - ну, благодаря Гомеру, Платону - организовала как бы некий материализованный и визуализованный самоотвод. И целый ряд психических процессов (ведь мышление тоже считается высшим видом психической деятельности) просто пошли осуществляться в пространствах Белого листа. Точнее под Белым листом. Т.к. страх Белого листа в смысле страха не суметь писать означает, как правило, лишь одно - страх не суметь ввязаться в реальные внутриписьменные истории. А в них порой вводит - ну я не знаю, то же название, заголовок, т.е. некая комбинация слов, которая вдруг вводит вас в нужную конъективную внутриписьменную зону. А что это такое, как раз разъясняет восковая дощечка. Восковая дощечка позволяет писателю (просто пишущему человеку) определенным образом затирать уже написанное и как бы писать поверх. Вот так и писалась вся письменная литература, всех жанров, включая, скажем, естественно-научную литературу. Непонятно, почему литературоведы игнорируют огромные массивы письменной литературы, выходящей за рамки т.н. ну скажем прозы и поэзии. Это все тоже - литература. Пресса сегодня - сплошная художка. Стиль, tone of voice, акцентирование "значимого", стирание всего иного - все это тоже искажения, хоть и про т.н. реальных людей. Просто чудовищные порой. То есть вымысел через радикальное искажение фактов. Не говоря уже об использовании прессой в буквальном смысле слова придуманной, порой заслоняющей реальные события, информации. Да и Платон записывал речи реальных людей, не так ли?

На восковой дощечке время укладывается слоями. Прошлое как бы затирается настоящим. А потом становится следующим прошлым, затираемым - втираемым внутрь материала для письма - следующим настоящим и т.д. и т.п. И в новые эпохи вновь и вновь прорастают "старинные" сюжеты и жанры, а главное абсолютно все "старинные" приемы, освеженные современным колоритом, "актуальными жизненными проблемами современных людей" и современными слэнгами разных сред. И даже очень понятно, что свою незаконнорожденную хору (hora) - дословно землю, в которой стоял полис и которой он кормился, т.е. в сущности даже землю-почву - Платон сравнивал именно с восковой дощечкой. Скажем, археологические слои Крита уводят в землю аж на 8 метров. И самый нижний слой - сосуды, в которых хоронили людей. Они преставлены в музее Ираклиона - огромные сосуды со скелетами. И есть очень интересные сосуды-роддома. Эдакие вазы, на дне которых представлены выводки ваз-"малюток". Крит - ответ на все вопросы. Таков же и Белый лист (в широком смысле слова). В нем масса археологических слоев, через которые прошлое все прорастает и прорастает в настоящее - что-то хоронится, а что-то рождается. То же самое происходит и собственно в психике. Это не разное что-то. Это мультипликация через расщепление и постепенную объективизацию в сущности одного и того же. Белый чистый лист - это как бы поверхность. А под ней - бездна сложно-переплетенных историй и зон. И писатель для начала должен суметь войти - порой буквально пробраться, а то и пробиться - в интересующую его зону. И чем глубже зона, тем отважней он должен быть. Ведь внутриписьменные перемещения в общем-то тоже связаны с переходами в иные состояния сознания. (Понятно, что и письмо, и чтение, и, скажем, посещение музыкального концерта, киносеанса или там дискотеки предполагают переход в некие иные состояния сознания по отношению к обыденному. И в общем-то нет какого-то одного эталонного "нормального" состояния сознания, в нем открывается целый весьма широкий спектр таких вот "со-стояний". Психиатрия сделала все от нее зависящее, чтобы крайне замутнить этот вопрос и обесценить все альтернативные ей точки зрения на данную проблему. Впрочем, с ней, если она вдруг проклюнулась в вашей голове, в данный момент нам менее всего хочется полемизировать). В результате чего может случиться и так, что внутриписьменные процессы начнут развиваться уже не на бумаге, а прямо в самой психике писателя. Сначала, допустим, в форме т.н. внутреннего письма. А к нему прибегает фактически каждый писатель, сразу же и однозначно отличая внутреннее письмо, скажем, от "неписьменного" думания, и уж тем более от внутреннего театра. То есть как любое реальное приключение, письмо предполагает и риск и опасность и бесстрашие. И самоконтроль. И скрупулезную аналитику. Причем читатель - активный участник процесса.

Скажем, благодаря письму--приключению, письму-действию писатель открыл некую глубокую конъективную зону. Он, писатель, может в принципе тут же об этом забыть, переключившись на что-то другое. А может как бы задержаться в зоне, уже не через письмо. Если в это время читатель читает его текст (т.е. в первую очередь понимает его), то он тем самым совершает определенные действия в конъективной зоне текстового приключения. Причем через свой жизненный, писательский, читательский и т.д. опыт. А писатель чувствует некие толчки и смещения в зоне своего текста, но со стороны уже своего жизненного и прочих видов опыта. Он даже может фиксировать их через дальнейшее развитие внутритекстовых событий. Как через продолжение, так и через расширение и угубление уже опубликованного текста. Читатель, даже анонимный, то есть неизвестный автору, - активный участник писательского процесса. Вот только читателя почему-то не включают в историю литературы. Читатель - это тот, кто остается невидимым в литературе. Я крайне обязана и признательна своим читателям. И очень рада, что не зарабатываю деньги именно на своих книгах, что мы в этом как бы равны. Я не могу знать имен всех этих читателей. И, конечно, я сама решаю, на какие действия в конъективной зоне текста откликаться, а на какие нет. Конечно, многие мои тексты в сущности написаны в соавторстве. Как и любые тексты читаемого писателя. (Количество не имеет значения в случае трудно достижимых и посещаемых порой лишь "тяжеловесами" конъективных зон). Но я радикально против анонимности. И потому ставлю на обложке свое имя.

Кстати, раз уж мы упомянули деньги. Что это - объект? В нашу жизнь они часто входят как объективная реальность, так сказать. Но ведь понятно, что главную функцию денег - быть мерой стоимости, то есть уравнивать разное - ни денежные бумажки, ни пластиковые карточки выполнять в принципе не могут. Это функция определенным образом мыслящих человеческих голов. То есть деньги тоже - просто отщепленное психическое пространство. Просто психика, которая частично - но лишь частично - уже выглядит как объект, т.е. нечто внешнее ей. И не узнающая себя в нем. А так деньги - это в сущности просто люди, осуществляющие оценочно-экспертное мышление по отношению как к другим людям, так и к т.н. вещам и желающие неуклонно увеличивать свой "курс" относительно других людей-валют... Кстати, Мамардашвили называл тексты телами обмена. (Хотя при внимательном рассмотрении там присутствует не только обмен и не только тело)... А обмен никогда не бывает эквивалентным. Это можно наблюдать на современных практиках ценообразования очень выпукло и наглядно... И что в сущности за деньгами стоит просто сила. И тот, кто сильнее и в состоянии свою силу доказать (в том числе эксперта по стилю, к примеру), обворовывает более слабого. И литература в этом смысле в общем-то не особо безвинней. (И что уж тут говорить про психиатрию и психотерапию, эти мощнейшие, в сущности силовые блоки власти над умами и кошельками). И не только потому, что даже слово француза стоит намного дороже, чем слово, скажем, русского. А еще и потому, что да, бывает так, что определенные писатели в сущности обворовывают своих читателей (т.е присваивают себе в сущности читательскую работу в зоне их текстопроизводства). А бывает, что и наоборот. И это вторая причина пресловутого страха белого листа. А порой - нежелания публиковать как раз-таки самое важное. (От своих читателей это все равно никуда не денется). Или нежелания - и даже категорического осознанного отказа - читать конкретных писателей, несмотря даже на определенную близость интересов и тем.

Или вот. Диван - это объект? Конечно, нет. Диван позволяет уже своей конструкцией занимать человеку на нем вполне определенные позы - разговора, чтения, думания, внутреннего письма. В этом смысле он является переживанием человека. Влияет на его строй мыслей и порядок слов. Его само-чувствование. И даже его позы, жесты. А значит и передаваемые собеседнику, в том числе внутреннему, крайне важные и значимые содержания. Причем через один и тот же диван разные люди установят, конечно, разные конъективности. Например, буквально утыкаясь лбом в спинку, человек создает ну очень определенное пространство и даже материальную среду для своих, так скажем, дум. В этом смысле спинка дивана - тот же белый лист, куда веками люди вдумывали свои особые диванные думы. Хоть думы вообще невидимы, в отличие от письменных строчек. Будучи крайне благодарной своему любимому синему дивану (такому, с высокой спинкой и довольно узким сиденьем; в разложенном виде, в отличие от собранного, он страшно неудобный, т.е. это именно диван), я вдруг решила его сменить, т.к. почувствовала необходимость в радикальной смене поз. Причем в том числе и в радикальной смене способов думания и внутреннего письма и внутреннего чтения. И подошла ну очень серьезно к вопросу, а чем же именно я хочу заменить (и заменила) свой синий диван. И даже ввела такое рабочее понятие как ектема. Я тут пристрастилась и при разговорах, так сказать, возлежать. Словно вернулась к некой старинной традиции. А предмет мебели - потрясающий. Согласно артикулу это - кушетка, хотя по всему остальному - скорее полутораспальная (вот интересное понятие такое - полутораспальности, не так ли?) тахта с низким "стильным" бортиком по трем сторонам, на которую по длинному бортику - хотя можно переставлять при желании и на короткие, а также дополнять другими - устанавливаются три низкие длинные плотные подушки (в моем случае обтянутые вельветом джинсового цвета, как и т.н. матрац), что превращает ее уже в софу, но не совсем, т.к. в отличие от софы и в силу полутороспальности использовать данный предмет как диван хоть в принципе и можно, но уже скорее в принудительном порядке... Вот чем не инереснейший узел проблем для независимого культуролога?

Но вернемся к литоральным языковым играм.

 

 

Реклама и нейммейкерство – не единственный вид таких литоральных игр, которые я испробовала на самой себе. В какой-то момент я попробовала себя, допустим, как аналитик журнала Business Week. Сделала я это в тот момент отчасти, чтобы попробовать и такой способ зарабатывать деньги, а отчасти ради того, чтобы доказать своему «лучшему другу», вдруг засомневавшемуся в моих «умственных и писательских способностях» в результате чтения моих «странно и как-то совсем уж алогично» построенных книг (более внимательные читатели их сразу опознавали как поэмы), что для меня не составляет никакой проблемы написать внятную, интересную и уж точно понятную ЦА данного журнала аналитическую статью для рубрики «Макроэкономика». Что ж – разумеется, доказала. Бросила я это занятие, потому что меня в тот момент не устроило соотношение «затраты труда (времени)» - «оплата». Так вот, возвращаясь к рекламе - именно потому, что в случае рекламного письма коммуникация устанавливается в общедоступной литоральной зоне, она и дает примеры наглядных и в общем-то всем понятных и известных языковых событий.

Как я уже говорила, Вера О. позвонила мне в тот момент, когда я второй день совершенно бесплодно билась над одним рекламным заголовком. Обычно все получается довольно быстро, а тут – застряла и все. Собственно почему? Потому что у меня в голове – не схлопывалось. Вот же оно, вдруг подумала я, то пусть простенькое и не собственно поэтическое, но совершенно иррациональное словесно-смысловое действие, на примере которого можно очень внятно объяснить, что такое «языковое событие», причем доступное сразу как писателю, так и читателю. Оказывается, в моей голове оно уже давно проходит вот под этим практически неосознаваемым термином, а точнее все же словечком – схлопнуться. Разумеется, рекламные заголовки могут появляться на свет и путем других действий (даже подражания по аналогии), но лично я умею только так. А для одного рекламного пакета требуется как правило несколько заголовков – на конверт, на обложку и различные секции буклета, на листовку акции и т.д. В общем, заголовок – очень важный элемент. Особенно тот, что будет стоять на конверте.

Так вот, я умею «производить» рекламные заголовки только путем действия под названием схлопнулось. А оригинальность здесь очень важна (особенно если цель рассылки – рекрутмент новых клиентов, которые о вас вообще ничего еще не знают). Нужно ведь предложить нечто такое, что вам еще не предлагалось. А это может сделать только оригинальная, ранее не встречающаяся комбинация слов. Кто-то сказал, что рекламный заголовок – как натуральное молоко, быстро скисает. А скисший заголовок создает впечатление, что вам снова « впаривают» что-то такое, что « впаривали» уже много-много раз и вам все это просто не нужно, откуда и желание выбросить письмо в мусорный бак. При этом «свежесть», «новизна», «оригинальность», хоть и очень важны, но, разумеется, не единственное требование к заголовку – заголовок должен кратко выражать суть предложения (или акции), причем так, чтобы она органично встраивалась в жизненный контекст получателя рассылки – одного из представителей ЦА. (Заголовки, разумеется, поддерживаются сопутствующими проверенно «цепляющими» подзаголовками, а также дизайном, в том числе «правильными» картинками).

Как производится такой заголовок? В голову загружается много довольно разноформатной информации: и бриф, и фирменный tone of voice, и весь комплекс торговых преимуществ и недостатков, и множество специфических терминов, и ассортимент товаров или услуг, и генеральная задача рассылки, и информация о ЦА (целевой аудитории), и генеральный эмоциональный посыл, и общий рекламный фон и т.д. и т.п. и т.д и т.п. Вся эта информация вступает друг с другом в какую-то сложную совершенно иррациональную по сути реакцию и затем вдруг схлопывается в некую комбинацию слов, которая умудрилась учесть все эти факторы и при этом звучать свежо, оригинально и воздействующе. Так появляются все эти незатейливые на первый взгляд « Внедорожники в мире обуви», «Уши как лучший эксперт», « Банкинг без головной боли», «Можно! как главный принцип работы», «Эргономичный шик», «Она умеет, значит умеете и вы» и т.д. и т.п. – мы ориентируемся, разумеется, отнюдь не на интеллектуалов. Так вот, все эти и многочисленные другие рекламные заголовки производятся в моей голове исключительно в результате схлопывания сразу ряда факторов в одну короткую комбинацию слов. И если в качестве реакции я слышу «Классно!», то для меня это значит только одно – в голове моего «начальника» в процессе чтения факторы схлопнулись аналогичным образом. (Собственно схлопывание, разумеется, происходит только в головах участников процесса; для получателя рассылки заголовок должен выполнять другую функцию (в идеальном случае) – органично встраивать предложение в его жизненный контекст).

Как издательский копирайтер я таким же путем производила, например, названия серий и книг (преимущественно, так уж получилось, бизнес-тематики). Скажем, необходимо через заголовок выразить главную мысль какой-нибудь книги, к которой от меня требуется придумать название (разумеется, не моей, я на тему бизнеса не пишу и всем тем, о чем сейчас рассказываю, занимаюсь строго дозировано и исключительно ради денег) – так вот, нужно выразить, что непредсказуемость во многих случаях – решающее конкурентное преимущество (причем не через прямое изложение вот этих слов), одновременно нужно отразить и другую главную мысль книги, что бизнес – это в первую очередь занимательнейшая игра, в которой нужно уметь удивлять и конкурентов и потребителей. Одновременно нужно учесть стиль автора и принять во внимание его ЦА и т.д. Так вот, все это загружается в голову, блуждает там, а потом вдруг схлопывается в такое название: «Ход зеброй». – «Классно! Именно то, что нужно!» - говорит мне моя «начальница». А почему она это говорит? Потому что тот же самый процесс схлопывания случился в момент чтения и в ее голове (тем более , что учитываемые факторы и в ее и в моей голове в данном случае в сущности одинаковые). Бывает, конечно, и реакция «Не совсем то» (поскольку головы у нас все же разные), «нужно еще поискать». Это означает лишь то, что ей бы хотелось, чтобы схлопнулось чуть иначе. Например, чтобы добавился какой-нибудь неучтенный мной фактор. Собственно, разница между нами в данном случае заключается только в том, что я умею схлопывать как писатель, а она умеет схлопывать как читатель (который к тому же и «заказчик»). И собственно не в последнюю очередь именно за это умение схлопывать мне как копирайтеру и платят. Ведь только так производится «оригинальный контент».

Мне кажется, что вот это языково-смысловое событие – схлопнулось – известно и понятно множеству людей, большинству, конечно, в качестве читателей. В процессе работы над заголовками и названиями, изготовляемыми на заказ, я переживаю это событие четко и выпукло. И особенно отчетливо я это поняла именно в тот день, когда мне позвонила Вера Ольшванг. Поняла именно потому, что оно никак не происходило. Моя тетрадь была исчеркана какими-то тут же зачеркнутыми заголовками, но все это было не то, не то, именно потому что никак не происходило главное – собственно схлопывание. Как позже выяснилось, мне не хватало одного важного фактора и как только он появился в письме от заказчика, схлопывание произошло мгновенно. Причем, как только оно произошло, у меня не оставалось никаких сомнений – это было именно то событие, которое я для себя называю этим словом, ни с каким другим языковым событием просто не спутаешь. И критерий тут вот именно что абсолютный. Причем для другого, быть может, и можно сымитировать (я никогда не пробовала), но себя саму не обманешь. Я либо пришила пуговицу к пальто, либо не пришила. Факторы либо схлопнулись либо не схлопнулись (они, конечно, могут схлопываться многовариантно – через разные комбинации слов). Зачем же мне апеллировать к каким-то экспертам? Для меня «Ход зеброй» не может оказаться «просто словами на бумаге», потому что я знаю, какое именно языково-смысловое событие в процессе его сочинения случилось. В общем то же самое – но отнюдь не схлопывание, конечно, там совсем другие события - происходит и в случае собственно поэтического письма и чтения. Только сами эти события несравненно интересней и сложней. А главное жизненные «факторы» в голове участников процесса уже отнюдь не всегда совпадают ( причем чем уникальней «факторы», тем меньше надежды на совпадение). Поэтому и не наблюдается того почти что абсолютного параллелизма писательского и читательского действия внутри одного и того же коллектива, которое имеет место в случае вышеописанных схлопываний. (Хотя при внимательном рассмотрении основные поэтические массивы – т.к. называемое массовое поэтическое творчество – расцветают пышным цветом все в тех же зонах, пусть и заритмизованной, литоральной пены).

 

 

«Диктатура пустячка», «Плохо спрятавшийся субъект», «За собой в магазин», «Классифицирует Рафаэль», «Монополия на внимание», «От чего забеременела Алекс?», «Главная книга не для чтения», «Сходить на Канта», «Меня здесь нет», «Пикассо в каждом доме», «Руки моего тела», «Смертельно испуганный полубог», «Сразиться с альфа-самцом языка», «Нейлоновые чулки Курта Кобейна», «К!», «Слепые дворики будней», «Зарабатывая себя», «Мистерия бухгалтерии»… Вот лишь некоторые из внутренних заголовков моих «не очень понятных», а для кого-то и «совсем непонятных» книг. (Впрочем, я тут недавно «отличилась» - написала «избыточно понятную» книгу. - «И так все уже понятно, а ты все разжевываешь и разжевываешь», - сказал мне про «Дело об очевидном» один мой друг. И мне в очередной раз, причем довольно устало, хотелось ответить на это так – А почему вы все считаете, что собственно понимать – единственное занятие, которым я вам предлагаю заняться в процессе чтения? Есть много куда более интересных занятий, и действий, и событий, - в том числе и сугубо интеллектуальных - в которых вас приглашают поучаствовать мои книги. Конкретно в данном случае я не разжевываю, я выявляю слои! Я (в частности) расслаиваю, казалось бы, необратимо спрессованные смысловые монолиты – а это очень непростое интеллектуальное действие! Всякий, кто хотя бы раз в своей жизни расслоил монолит (либо как писатель, либо как читатель), сразу же поймет, о чем я говорю. Если есть настроение в этом поучаствовать – подключайтесь! А вот если вам достаточно и насущно необходимо в процессе чтения только понимать, то я явно, что называется, «не ваш писатель». Хотя срез, требующий собственно понимания, в моих книгах, конечно, есть.

Вообще же понять – это базовый, известный практически всем людям интеллектуальный акт, по сути своей, разумеется, конъективный. То есть вам не требуется никакой внешний эксперт, чтобы точно установить – поняли ли вы то или иное предложение или не поняли; поняли ли вы условия той или иной математической задачи или не поняли. Вам сразу и наглядно ясно – либо да, либо нет. (Бывают, впрочем, и некие промежуточные состояния – например, «понимание вдруг начинает проклевываться»). Точно также и здесь – вы либо расслоили монолит, либо не расслоили. Впрочем, хоть и «базовое», понять – совсем уж не такое простое действие и в своем месте мы о нем обязательно поговорим. В качестве объекта, как мне кажется, оно в принципе не берётся. Точно также, как и маленькое, не совсем самостоятельное, но все же именно произведение под названием заголовок. Я заговорила сейчас о заголовках, потому что именно на уровне заголовков у меня, как правило, устанавливается, что называется, «полное взаимопонимание» с моими читателями. Практически все считают их «классными», а меня саму – «мастером классных заголовков». (Я не «хвастаюсь». Я пытаюсь разобраться). Но что же стоит за этим по сути оценочным (экспертным) и ничего не проясняющим по сути словечком – «классный»? Только тот факт, что с читателем в момент чтения случилось некое смысловое языковое событие, в котором ему нравится участвовать. И только поэтому он и говорит – «классный».

Я действительно очень люблю заголовки и подхожу как к каждому отдельному заголовку, так и к их комбинации под названием «Оглавление» именно как к литературному произведению (а литературное произведение для меня – это совершенно особенная «комбинация слов», которая выполнила ту или иную работу – произвела некое отчетливое и конкретное действие - в конъективных подпространствах языка). У меня даже есть две довольно интересных книги, которые так и существуют в жанре оглавления. Обычно я не выстраиваю никаких структур до того, как начинаю писать, а тут вдруг выстроила – с интереснейшей архитектоникой. Выстроила и поняла – а собственно книгу мне уже незачем писать. Все главное уже случилось в процессе создания оглавления. Жаль, что читательской и литературоведческой средой оглавления не рассматриваются в качестве самостоятельного литературного жанра ( чем на мой взгляд в отдельно взятых случаях безусловно являются; например, оглавление «Охоты на овец» Харуки Мураками лично для меня – гораздо более интересное литературное произведение, чем собственно роман). Оглавление по сути ничего не обещает. Оно все уже – и делает и дает. И делает несколько иначе, чем сама книга. Впрочем, оглавления у меня складываются, как правило, уже потом, после главного приключения книги, потому что сами заголовки часто (но не всегда – например, конкретно вот этот текст для своего развития вообще не нуждается во внутренних заголовках и если я их все же введу (пока не решила), то лишь для читателя в целях облегчения навигации), так вот, обычно внутренние заголовки рождаются в процессе самого этого приключения и через них в тексте случаются те или иные события, без которых само приключение книги могло бы застопориться, а в отдельно взятых случаях и вообще не состояться.

Заголовки, которые я привела в начале этой главы, лично для меня самой – разные. Потому что благодаря им в пространстве письма осуществились разные действия. И я точно знаю, какое именно действие каким именно заголовком было произведено. Поскольку для меня письмо – это приключение в той или иной зоне обширнейших и сложнейше организованных конъективных подпространств, то для того, чтобы оно вообще случилось, нужно для начала в нужную зону этих подпространств – войти. Эссе «Где и как добывается тело» могло бы вообще не состояться, если бы я вдруг не нащупала эту вопиющую «лингвистическую оплошность», этот яркий «языковый просвет» - одним словом, комбинацию слов «Руки моего тела». И как только эти слова появились, я сразу отчетливо и радостно поняла – вошла! Причем вошла именно туда, куда мне было нужно! (какие тут могут быть сомнения?) Вошла и сразу же начала именно в этой вот зоне действовать – именно тем способом, которым в тот момент (чтобы принять участие именно в данном приключении) и требовалось. Как писатель я точно знаю, какое именно действие было совершено тем или иным из вышеприведенных заголовков в процессе письма. Их собственно (если вести речь именно о данном комплекте заголовков) несколько: 1) войти, 2) перейти, 3) переключить настройку, 4) сбить настройку (чтобы посмотреть, что в итоге откроется), 5) переконфигурировать тот или иной участок зоны, 6) перехитрить традицию – коллективные читательские настройки и, наконец, в каких-то случаях просто – 7) кратко и точно выразить суть главы. Собственно последнее действие для меня как писателя вообще не требуется. Эта работа выполняется исключительно для читателя. Так вот. Все эти действия я переживаю в процессе письма отчетливо и именно в этих терминах. И никакая внешняя экспертиза мне не требуется – для меня эти заголовки уже не могут быть «просто слова на бумаге». А вот «словами где» все это окажется для читателя, от меня уже во многом попросту не зависит – это в гораздо большей степени зависит от читательских настроек и читательских ожиданий (которые бывают как коллективными, так и «отраслевыми» и даже просто индивидуальными).

Как собственно писатель я не работаю на какую-нибудь конкретную ЦА (и отдаю себе полный отчет – поработав и в книгоиздательских и в книготорговых компаниях, - что в «текущих культурных контекстах» лично у меня собственно ЦА вообще нет, но это меня, конечно, не останавливает). То есть я не стремлюсь оправдать чьи-то читательские ожидания. (Несколько раз слышала от различных любительниц остросюжетных книг такую вот комбинацию слов, сопровождаемую почти что победоносным выражением лица: «Мне надо, чтобы…»). Меня гораздо больше волнуют мои собственные писательские (а точнее вот именно что человеческие) ожидания от самого процесса письма (и одновременно я все время остро чувствую, что от меня чего-то нестерпимо ждет само письмо – ведь письмо еще и совершенно особый, удивительный способ коммуникации, - и оправдать его ожидания для меня несравненно важней, чем любые из известных мне читательских «Мне надо, чтобы»). Писать – это один из самых важных лично для меня способов узнавать о мире именно то, что лично мне интересно узнать, ввязаться в те истории, в которых мне хочется активно поучаствовать. Писать и узнавать порой (но не всегда) – одно и то же. При этом я, разумеется, думаю о читателе – о каком-то «своем» читателе – и специально создаю для него множество чисто читательских возможностей. И, к счастью, есть читатели, которые эти возможности и видят и используют. А главное – их видит собственно письмо. Допустим, сейчас я отчетливо чувствую, что это не просто мне хочется написать вот это эссе, а самому эссе (и такое впечатление, что даже больше чем мне) нестерпимо хочется написаться. Что это не я хочу что-то там прояснить относительно конъективных миров, а они сами прямо жаждут, наконец, избавиться от той «мути», что сейчас наблюдается по их вопросу в культуре, и вот именно что со страшной силой, хоть где-то наконец, – проясниться. Независимо от того, имеется или нет на это чей-то там и тем более массовый читательский «запрос». Поэзия (как и собственно конъективное думание) в терминологии «заказа», «запроса» и «удовлетворения потребности» вообще не открывается. В силу своей ну хотя бы абсолютной уже – непредсказуемости.

 

 

Что лучше – совпасть, чтобы разминуться, или разминуться, чтоб потом непременно встретиться, но в волшебно новой и совершенно неожиданной точке? Интеллектуально-поэтическое событие, случившееся в акте письма, может (хотя бы отчасти) совпадать с интеллектуально-поэтическим событием, случившимся в акте чтения, а может – будучи ярко пережито в процессе письма, в акте чтения вообще не браться ( и наоборот: там, где у вас ноль, у читателя может вдруг случиться какое-нибудь интереснейшее событие). Имея довольно большой опыт жизни в слове, я, как правило, отчетливо понимаю, что именно может совпасть ( сложно-сочиненно срезонировать), а что совпасть принципиально не может. Относительно вышеприведенных заголовков я, конечно, знаю – здесь мы с «моим» читателем во многом совпадаем. Поэтому внутренние заголовки моих не совсем понятных или избыточно понятных книг выполняют еще и эту функцию – рукопожатие: контакт есть? – контакт есть!

Я специально попросила «моего» читателя Александра Буряка прокомментировать приведенную в начале этой главы коллекцию заголовков с точки зрения читателя – то есть какие события они провоцируют именно в читательской голове. Вот что он написал (еще вообще не будучи знакомым с текстом данного эссе):

 

"Для моей техники чтения такого рода парадоксальные заголовки становятся более чем тематизаторами. Они уже не указывают, а провоцируют настройку на поле коннотаций, секторы которого расположены не на территории здравого смысла, а в одном из облаков ноосферы.

Это очень важный ролевой сдвиг. Ведь духовность текста тем выше, чем больше в нем концентрация виртуального вещества. Парадоксальность заголовка разрушает жанровые ожидания. Читатель настроен на логические интерпретации анализируемых мнений, а его с порога запутывают, отправляют к «искаженной» логике. Этот прием запускает собственные ресурсы читателя, готовит его к тому, что начнется изящная суггестия, а не математический террор сильного шахматиста.

Заголовки подобного рода сразу делают полдела. Войдя после заголовка в текст, читатель уже не будет травмирован мощностью работы чужого ума, а получит сладкую отраву вегетативных смыслов, которые в изобилии продуцируют такие тексты. Это теневые смыслы. Такие тени не прячутся, как это бывает в состарившихся текстах, а становятся загадочными неоптическими окрестностями освещенных мест. Тени тоже освещены, но более богатым, отраженным от всего наличного светом. И потому они гораздо оснащенней удерживаемыми коннотациями".

 

Знаю ли я больше о своем письме (в частности о своих заголовках), чем мой читатель? Просто то, что я называю «поэтико-интеллектуальными конъективными зонами» (сейчас мне важно называть это именно так), он называет «облаками ноосферы». И для нас обоих совершенно очевидно, что в этих зонах (облаках) объективная логика вообще не работает – они и устроены и живут по необъективным законам по все той же простой причине: они – не объекты (при внимательном рассмотрении нетрудно увидеть, что объект – это не более чем специфическая настройка ума; сразу же приведу пример: те же деньги – что это? это особая сравнивающая, оценивающая и соразмеряющая процедура человеческого ума – как индивидуального, так и коллективного; очевидно, что ни денежные бумажки, ни банковские карточки ни в состоянии справиться с первичной функцией денег – «мерить стоимость»; то же самое нетрудно показать и относительно микроба или там пресловутой березы). И поэтому так важно прямо заголовком «сбить» объективную читательскую (и свою собственную) настройку – ведь это единственный способ в эти конъективные зоны вообще попасть. Зачем? Уж точно не ради интеллектуально-поэтических забав! Я точно знаю, зачем и ради чего я все это делаю, но оставлю своим секретом. (Впрочем, мой читатель может и легко догадаться).

И вот тут случилось нечто непредвиденное. Внезапно обнаружилась читательская (причем явно коллективная) настройка, которую мне и в голову никогда не приходило «сбивать» - восприятие через «продукт». Кроме Александра Буряка, я попросила прокомментировать с читательской точки зрения все тот же «комплект внутренних заголовков» Веру О., раз уж она спровоцировала меня на весь этот разговор. То, что она написала, поразило меня радикальнейшим несовпадением моих писательских действий и ее читательских реакций (настроек). И я отчетливо поняла, что установление взаимопонимания через оценочные словечки «классно!» и «нравится» - фикция. Что за «нравится» может скрываться даже не просто расхождение, а реальный и мощный, причем уже не писательски-читательский, а вот именно что жизненный конфликт. В общем в системе своих читательских настроек данный читатель увидел этот «комплект заголовков» так:

 

"Заголовок обычно воспринимается как витрина текста, он должен зазвать в текст, разрекламировав его будто, и заставить "попробовать продукт", заставить захотеть его "попробовать" - очень рекламная функция. Твои заголовки блестяще справляются с этой функцией (далеко не единственной, конечно!). Они интригуют, содержа парадокс. Обнаруживая для читателя (и для себя) такие вот языковые шифты и шифры, ты находишь и смысловые лакуны, поля новые, нестыковки, в которые хочется вглядеться повнимательнее - на то ведь рекламный язык и приемы и существуют, что они действуют!

Но. Есть большая такая оговорка. Твой заголовочный прием, используя рекламную технику, вместо описания свой ств продукта, действует собственно языковым и смысловым " контентом" самих заголовков, то есть, они не как-то "о", а они "есть" сами уже. Такой хитрый мета-рекламный трюк получается. Они не про текст, они уже текст, а еще - его часть. В то время , как реклама йогурта не является ни йогуртом, или частью йогурта, разве что его цены!"

 

Что я могу на это сказать? Именно потому, что я в последние годы зарабатываю деньги как копирайтер (в частности создатель рекламных заголовков) я, во-первых, не могу согласиться с тем, что реклама - то есть в сущности слова - не являются составляющей покупаемого товара. Как раз-таки являются. Все же остановлюсь на секунду на этом моменте, поскольку для меня как культуролога это оказалось в какой-то момент своего рода открытием. Про йогурты ничего не могу сказать, т.к. с продуктами питания в этом плане никогда не работала. Но, допустим, выполняя определенные работы для каталогов одежды типа французского Ла Редут и немецких Отто и Квелле (к которым отношусь весьма лояльно ввиду достигнутого ими более чем гуманного соотношения цена-качество, особенно до падения рубля в 2014 г., и по покроям и по тканям и по комплектуемости, разумно простроенного базового гардероба, широкой размерной линейки с учетом особенностей нестандартных фигур, возможности доставки в любой город и поселок и т.д., т.е. большим вниманием к скромно обеспеченным людям), что значительную долю людей, предпочитающих покупать несмотря на неудобства с примеркой одежду именно по каталогам составляют те, как это говорится, потребители, для которых, помимо выше перечисленных моментов, как раз-таки очень важны и заголовки и описания. То есть для них купить в обычном магазине некий вроде бы и модный на вид товар под названием "Брюки женские" совершенно не то же самое, что купить те же самые брюки но как "Брюки покроя Марлен Дитрих сизого цвета с легким матовым голубоватым налетом на чуть блестящей основе, достигаемым особым плетением нити из 40% шерсти и 60% вискозы". А купить некое рябенькое полупальто с капюшоном и модной застежкой в виде кожаных треугольничков и деревянных штучек - совсем не то же самое, что купить "Сразу подчеркивающий ваш благородный вкус даффлкот обновленного ситуэта Мишель Обама из шотландского твида "мушка" со скандинавской вольностью в виде чуть заметной россыпи желтых и оранжевых точек". В этих описаниях нет ни слова лжи (хоть и содержится повышающий статус вещи, но не его цену коэффециент за счет упоминания определенных имен), но они создают другой товар, чем тот, что можно купить в обычных магазинах - по-другому носятся и иначе влияют на самоощущение покупателя. То есть это в сущности другой товар. Люди никогда и не носят и не окружают себя просто т.н. материальными вещами, а всегда с тем или иным их ноуменальным наполнением. Просто кто-то сам допроизводит вещи собственными важными для себя ноуменальными составляющими, для кого-то достаточно ноуменов типа "Это как у Х.", а кто-то нуждается в ноуменальной доводке типа простеньких вышеприведенных примеров. (А описания могут быть и более подробными). Заголовки и описания делают товар, участвуют в его производстве, а не просто его продают. В этом смысле "добротная" продающая описательная реклама, то есть попросту говоря информативное описание тех или иных вещей с использованием той или иной языковой стилистики, вот именно что участвует в производстве покупаемых товаров, если значимо для покупателя и является его важной ноуменальной составляющей. И, скажем, два человека, купивших объективно один и тот же товар, всегда располагают в сущности разными вещами в зависимости от их индивидуального, средового и т.д. ноуменального наполнения. И что уж тут говорить об уникальном, но никогда не произвольном ноуменальном наполнении, то есть целом комплекте тех или иных соображений, как раз и создающих уникальную вещь. Допустим, когда человек покупает себе вполне себе ширпотребное на вид пальто с очень большим меховым воротником, потому что он по форме точь-в-точь как кружевной воротник на одной картине Рембрандта, чтобы прямо на себе испробовать, а как же работает в непосредственной носке воротник фасона фреза, бывший столь популярным и у мужчин и у женщин на переходе к т.н. Новому времени. И почему это он снова вдруг заполонил в какой-то момент прилавки. И, подставляя на это место свои ноуменальные составлящие, особенно если это те или иные экспертные оценки, вы в сущности не видите и вещи другого человека. Впрочем, это отдельная интересная тема для разговора про вещи-необъекты. (Как копирайтер, т.е. оплачиваемый заказчиком работник, я все же тоже подневольное существо). А во-вторых, как человек, непосредственно создающий те или иные заголовки, я точно знаю, что по самому способу своего появления и по тем функциям, которые они выполняют в приключении текста, приведенные выше заголовки вообще не имеют никакого отношения к рекламе, т.к. в отличие от рекламных ничего не производят (мне даже кажется, что вот за такие заголовки и за собственно рекламные отвечают совершенно разные участки моего головного мозга). Они выполняют совершенно другие действия. Более того, сама я часто вообще не ощущаю собственно их «парадоксальности» (да и к оригинальности вовсе не стремлюсь). А если это и парадоксальность, но вовсе не словесно-смысловая, а вот именно что житейская. Например, заголовок «Главная книга не для чтения» открывает главу, в которой именно о такой книге и рассказывается – об особом бухгалтерском журнале, который именно так во всех бухгалтериях России и называется – Главная книга (то есть прямо так на обложке и написано). Причем эту книгу все бухгалтерии России активно пишут, но при этом никто никогда ее не читает. И я вот предложила читателю совместно ее немножко все-таки почитать. Точно также и «Нейлоновые чулки Курта Кобейна». Где тут вообще парадокс? Этот заголовок, кстати, появился просто как краткое выражение сути открываемой им главы, где речь и впрямь идет об истории отношений Курта Кобейна с его нейлоновыми чулками. Но самое главное, что я точно знаю как писатель – я вообще не произвожу «продукт»! Поэтому в моих книгах нечего собственно пробовать. (Хотя, как теперь выяснилось, я по этому вопросу ну очень заблуждалась). Все, что я делаю – это пытаюсь войти (и ввести читателя) в те или иные событийные конъективные зоны, чтобы пережить там как само приключение текста, и – при желании – поназаводить там своих историй. И я вовсе не ищу «оригинальное» или там «цепляющее» сочетание слов - я ищу лингвистический (или смысловой) вход – ведь проходы собственно в конъективные миры перегорожены множеством преград. И вдруг язык позволяет найти просвет (проход). И, это, конечно, всегда радость! Возможная, кстати, только в результате полного погашения «продуктивности» (« продуктовости») собственной головы.

Так что в качестве рекламы эти заголовки прочитывает лишь весьма специфическая читательская (и даже человеческая, жизненная) настройка. Причем «в текущих культурных настройках» - одна из самых генеральных. И вот именно в этом – причина радикальных порой писательских и читательских разночтений – упав в не те читательские настройки (и в не те ожидания), книга, выполненная в совершенно другой жизненной оптике, в них просто не откроется. То есть я, как писатель, своими заголовками предлагаю войти, а читатель совершает совершенно другое действие – на них цепляется. В сущности все мы не только читаем и пишем, а и вообще живем такими вот настройками. И, кстати, очень интересное занятие – уметь себя очень по-разному перенастраивать, не застыть в одной «настройке» - и благодаря этому открыть – а порой и буквально создать - для себя (и, конечно, для других – я не переношу одиночество и собственно одиночество в моей жизни случается довольно редко) множество жизненных миров (открыть множество жизненных пространств), а не застрять в каком-то одном из них – жить в мире продуктов невероятно тоскливо и скучно. Более того, продукт (объект) – настоящая тюрьма. Именно он создает и наращивает стенки индивидуального сознания (а индивидуальность и уникальность – принципиально разные вещи), настолько толстые, что обмениваться внутренними мирами оказывается невозможным (все та же «неизбывная» мечта – побывать в голове у другого, пригласить другого в собственную голову). Поэтому понятно, зачем я вообще на этом «моменте» рекламы и продукта вдруг остановилась. Ведь одна из главных задач конкретно вот этого текста – разглядеть конъективные (внутренние, но не личные) миры и найти слова, позволяющие о них внятно говорить. Чему крайне мешает (более того – что категорически запрещает) настройка (жизни, мысли, чувств, мира, буквально всего) под названием «объект». А «продукт» - одна из современных форм бытования «объекта». (Причем весь мир, похоже, просто «помешался» на создании именно продуктов). Преодолеть эту «настройку» в себе не так-то просто. Мне, например, понадобилось для этого множество лет довольно напряженной (хотя и упоительно интересной) внутренней работы. И эта работа, конечно, «стоила свеч» - причем таких, о которых когда-то в молодости я даже и не смела мечтать.

Нет, не только о «любимой себе». Просто у меня нет сейчас иной возможности поговорить о « конъективных мирах», кроме, как на примере собственного жизненного опыта. Хотя я и понимаю, что отчасти все это выглядит как «автобиография». А, с другой стороны, - почему бы и нет? Я сама, например, очень любою читать автобиорафии. Пожалуй, я даже усилю собственно автобиографический элемент. Мне кажется, гуманитарные исследования очень много выиграли бы, если бы позволяли «объективным исследователям» выводить в зону видимости собственно автобиографические подробности (что в данный момент категорически запрещается). Это очень многое бы прояснило по вопросу о том, как именно работает гуманитарная научная мысль. (Как она выглядит в диссертациях и монографиях, мы и так все прекрасно знаем). А работает она, разумеется, конъективно, хоть затем и старательно оформляет себя (и мир) в объект. (Причем делает это не только гуманитарная, а наука как таковая). Производство объекта (в том числе и его разновидности под названием «продукт») – это и есть экономика в широком смысле слова.

 

 

Литораль – это берег, но слегка плавающий, размытый лунными причудами приливов и отливов. В литоральной конъективной зоне (на «плавучем» берегу между объектом и конъектом) чрезвычайно многолюдно. (Просто нет такого объекта, который бы не поддерживался тем или иным конъектом, а в конъективный мир вхож абсолютно каждый человек). Но чем глубже и дальше вы проникаете в эти невероятно сложно и замысловато устроенные конъективные миры, тем меньше обнаруживаете там других посетителей (есть зоны, где уже работают настоящие «тяжеловесы»). Происходит это потому, что попасть в эти зоны очень непросто – береговая зона перекрыта множеством различных преград, там вообще множество преград – так вот, входить и передвигаться из зоны в зону как раз и помогают (в частности) вышеприведенные заголовки – то есть определенные «комбинации слов». А о присутствии «тяжеловесов» вы узнаете просто по следам их действий – нечто изменилось в зоне и вы понимаете, что сделали это не вы. Допустим, я неоднократно наведывалась к некой смысловой глыбе, чем-то активно мне не нравящейся, и прямо-таки не понимала, как же и с какого боку с ней можно разобраться. И вдруг однажды подхожу, а она совершенно подточенная стоит (причем подточила точно не я) и все, что мне остается – это просто ткнуть пальцем в нужную точку. Я это проделала, кстати, не в акте чистого думания, а в акте письма – конкретно в третьей главе книги «Дело об очевидном». Малопосещаемые (но при этом огромные, фактически необъятные, хоть и очень сложно сконфигурированные) конъективные зоны заканчиваются практически безлюдным «хребтом», сразу за которым (если вы сумели его преодолеть – а это невероятно опасно для психики) обнаруживается крайне густонаселенный «город» - но населенный «бессознательными ипостасями людей». (И именно в этом городе – а не в мире объектов - и стоит искать ответы на вопросы о происхождении этого мира, точнее говоря, этого клубка миров). Собственно сам этот хребет находится внутри каждого человека, фатально разрезая его на сознательную и бессознательную «части», на внешнего и внутреннего человека и т.д. и т.п. Мне не нравится, когда – разрезают. Поэтому мне и было так важно разобраться в какой-то момент своей жизни с этим хребтом-стеной-ножом. В сущности, все мои книги – попытка его преодоления, а значит – и вход на встречу.

Да, но какое отношение все эти разговоры имеют к вопросу « стихи-нестихи», «поэзия или просто слова на бумаге», о котором мы вроде бы и собрались здесь поговорить? В общем-то самое прямое. Сейчас я создам условия, позволяющие читателю пережить (при желании, конечно), такое яркое интеллектуально-поэтическое событие как короткое замыкание (в каком-то месте крайне запутанной системы отводных и разводных проводов вдруг нарушается изоляция, благодаря чему свет (мысль) вдруг высвобождается из этой крайне запутанной «тюрьмы» и получает возможность пройти по кратчайшему пути). В то время как собственно рассказывать я буду тем временем о другом ярчайшем собственно поэтическом событии моей жизни - просачивании через гранит и моей шестилетней «подготовке» к нему, без которой его просто бы не случилось. (Это была работа по истончению гранита – объекта – экономики – стенок индивидуального сознания – моей собственной головы). В это трудно поверить, но попасть в Поэзию (и тем самым в саму себя и к тем людям, которых я обожаю) мне помог… экономический факультет МГУ. Точнее то, что лично я предпочла от него «получить». Но сначала - несколько слов о поэтических событиях.

 

Первое в своей жизни очень отчетливое и яркое поэтическое событие я пережила в возрасте 23 лет. Причем как читатель. До этого я, конечно, читала и слушала множество стихов – и Пушкина с Лермонтовым в детстве, и французскую поэзию разных эпох (одно время ей страшно интересовалась) и российский серебряный век. (Я даже и сама «кропала» какие-то стихи, но поскольку и процесс и результат меня не устраивали, в какой-то момент решила с этим «навсегда завязать» - то, чем я тогда занималась, поэзией не было точно и я это понимала). Все это (все эти стихи и поэмы), конечно, мною и как-то воспринималось, и как-то на меня воздействовало, и в плане стихотворных размеров даже поддавалось некоторому внешнему «анализу». Но одновременно у меня было чувство, что собственно в поэзию я не вхожа (что понятия «поэзия» и «стихи» не совпадают, было понятно мне уже очень давно). Что поэзия – она, наверное, вообще не для меня. Что для меня все это закрыто, хотя я и имею некий опыт переживания «вкусных» и даже «очень вкусных», или «пронзительных» и даже очень пронзительных», или «мудрых и даже очень мудрых» (и т.д. и т.п.) строф и целых стихотворений.

Так вот, этого первого и сразу же такого мощного и прекрасного поэтического события в моей жизни как будто ничто не предвещало. – Лично со мной поэзия всегда случается вот именно что – внезапно. (То есть вообще-то я несколько лет старательно и отчасти даже отчаянно к нему готовилась – но совсем не понимала, к чему же именно я так упорно готовлюсь). Я в те годы выписывала журнал «Иностранная литература» и с большим интересом его читала. И вот я получила очередной номер ИЛ, с удобством устроилась на диване, чтобы с удовольствием его для начала пролистнуть. И именно тут, совершенно неожиданно для меня, это и случилось. В номере был представлен роман (а все его романы – это, конечно, именно поэзия) совершенно неизвестного мне на тот момент писателя по имени Жан Жене. Сначала я не обратила внимания даже на само это имя. Я просто прочитала несколько предложений (каких именно, оставлю своим секретом) и эта совершенно уникальная «комбинация слов» внезапно спровоцировала во мне ярчайшее поэтическое событие, которое лично для себя я с тех пор так и называю – просачивание через гранит (а порой еще и так – преодоление Дельфийского куба). (Поскольку я уже давно веду вот именно что отчетливую жизнь в языковых подпространствах, для меня «гранит» - это не метафора; причем это именно гранит, а не скажем, брезент – тоже весьма «интересная» разновидность изоляционного материала). То есть что собственно говоря в тот момент произошло? Если я скажу – те несколько предложений были настолько прекрасны (нереально прекрасны), что я просто не выдержала такой интенсивности внутреннего света, и закрыла глаза и даже захлопнула на время сам номер журнала, - так вот, если я скажу только это, я не скажу ничего. Это было не просто абстрактно прекрасно, это было прекрасно конкретно вот так.

Внутри гранитного куба зажата капля Жизни, совсем-совсем живой. Эта капля жизни изо всех сил пытается во всех направлениях распространять свои уникальные протуберанцы, но ей что-то всегда мешает. Эта капля жизни даже не догадывается, что она вообще кем-то и зачем-то «посажена в тюрьму» этого самого гранитного куба. Она просто, как может, прямо внутри этого гранита живет – с кем-то общается, о чем-то размышляет, где-то работает, что-то почитывает, что-то пописывает (конкретно в то время совсем косноязычно) и т.д. и т.п. И вдруг эта капля сквозь весь этот гранит благодаря той самой уникальной «комбинации слов» видит другую Жизнь, такую же живую и уже нечеловечески прекрасную, которая ее при этом к себе вот именно что зовет. И тут с ней (с каплей жизни, зажатой в гранит) случается что-то невероятное – она в буквальном смысле слова бросается к той зовущей ее к себе Жизни, уже не разбираясь, что именно ей мешает и, совершая какое-то уже нечеловеческое усилие, вот именно что просачивается к ней через этот самый гранит. И далее случается что-то уже неописуемо прекрасное – причем никаких слияний, и тем более с абсолютом! Она просто ныряет в эту преображающую жизнь и какое-то время в ней самозабвенно-преображенно плавает. Совершенно утратив свою индивидуальность, именно в этом «море жизни» она вдруг обретает свою отчетливейшую уникальность – одно море плавает в другом море, в свою очередь плавающем в нем, при этом каждое из них не просто «остается собой», а вот именно что себя обретает (во всяком случае я себя в тот момент именно обрела, в течение примерно шести предшествующих лет по сути занимаясь тем, что себя – себя, не нравящуюся самой себе - изо всех сил утрачивала и весьма в этом важном жизненном деле преуспела – меня на тот момент почти что не было и вдруг я получила себя из слов Жана Жене – преображенную и сразу всю). Я не знаю, сколько времени это «плавание» продолжалось согласно механическим или электронным часам. Но когда я пришла в себя, моим первым вопросом было – «Боже, что это?». – Событие было пережито очень ярко, отчетливо и именно в этих «терминах». - А вот это она и есть - Поэзия, - тут же в ответ на свой вопрос подумала я, а точнее что-то во мне это отчетливейшим образом вдруг подумало.

Слегка очухавшись (мне было так жаль, что это закончилось, но я понимала, каким сокровищем я теперь владею – у меня была целая книжка этого, как его – тогда я и посмотрела на имя – Жана Жене и из справки об авторе следовало, что это далеко не единственная его книга), я налила себе чашку кофе и с сигареткой уселась на балконе, к которому склоняли свои ветви березы и липы, слегка нервируемые довольно непредсказуемым ветром. Но это была уже необратимо другая я – и такой вот «я» я была абсолютно довольна. Первой мыслью было: Почему так прекрасно не может быть всегда? Ответ был очевиден: потому что – гранит. Это слово возникло само собой и показалось в тот момент очень точным, точнее не скажешь. Ведь в буквальном слове просочившись (здесь нет метафор!) сквозь этот особой выделки и прочности ментальный изоляционный материал, я его во всех подробностях «по дороге» вот именно что - проосязала. Я не понимала в тот момент, что именно я проосязала – стенки индивидуального (а не уникального) сознания – да! Но что-то еще, что-то очень конкретное и очень прочное еще (позже я найду ответы – опредмечивающее мышление к примеру, деньги как процедура сравнительной расценки, как экспертиза в самом широком смысле слова и т.д. и т.п., если совсем коротко, то – объект, а главный жест любого объекта – приватизация, отсюда и эти немыслимые провода). В сущности это событие в значительной степени определило мою дальнейшую внутреннюю и внешнюю биографию – я отчетливо поняла, что именно мне нужно делать «в этой жизни» дальше - во всех подробностях разобраться с этим самым гранитом. Кстати, именно поэтому (хотя и не только, Жан Жене – не единственная линия моей жизни), меня потом и занесло на философский факультет МГУ (точнее – на кафедру истории и теории мировой культуры, где в тот момент сложился крайне интересный коллектив – той кафедры давно уж нет), а позже и гораздо катастрофичнее того – в саму Колбу.

Когда я успокоилась и смогла читать Жана Жене более или менее спокойно, мне в нем понравилось абсолютно все. Я понимала, почему вот такая поэзия могла возникнуть и писаться именно в тюрьме. Почему он отказался «творить добро» (А ведь все вокруг именно этим и занимаются – творят добро, будь то средневековые инквизиторы, Гитлер, очищающий человеческую реку от «скверны» низших рас (на пуговицах нацистов было написано, как известно, Gott mit uns), современная ювенальная юстиция, Минздрав, развязавший эту безумную антитабачную компанию – причем все уверены, что творят именно «добро»). Почему он решил остаться не с «истинными христианами» и не с «добропорядочными гражданами», а с ворами и убийцами (а, мы собственно, среди кого живем, как в ментальном, так и во всех других смыслах этих слов? об этом много и убедительно, словно бы признаваясь в собственных литературных и не только литературных "делишках", писала Ингебор Бахман, крайне "добропорядочная гражданка".) Почему Жан Жене вводил в свои книги элементы фактически уже «порнухи». Даже почему он выбрал быть гомосексуалистом (а это, по-моему, именно выбирают, хотя как правило и неосознанно). Когда мне порой говорят что-то типа: «Как ты (или Вы) – такой «светлый и гармоничный человек», можете любить такого отвратительного (мерзкого, грязного и т.д.) писателя как Жан Жене?», я буквально давлю в себе мгновенный приступ какого-то даже «бешенства» и никогда не отвечаю на этот вопрос. Что меня так «бесит»? Во-первых, я, к моему счастью, вовсе не светлый и гармоничный человек (светлым и гармоничным, живя вот в таком мире, может оставаться только пуленепробиваемый жилет), а во-вторых – если вы не видите то главное занятие, которым занимается на самом что ни на есть социальном и моральном дне Жан Жене, то что я могу поделать? А он ведь в самом буквальном смысле этого слова – преображает. Он умеет видеть поистине царственно роскошные церемонии обитателей «социального дна» и превращать в драгоценность даже «грязь». Если я кому-то и когда-то в этой жизни и завидовала, то исключительно ему – причем даже не его литературному таланту, а его дару (точнее выбору) преображающего и жизнетворящего восприятия.

Так вот, если с вами случилось такое ярчайшее поэтическое событие как просачивание через гранит (а оно именно поэтическое, так как случается благодаря особой поэтической «комбинации слов», то есть «этому стихотворению», как сам Жене нередко называет тот или иной абзац своих романов), у вас просто не может остаться ни малейших сомнений в том, случилось это или не случилось. И то ли случилось или не то. Вы – просочились и это неоспоримый конъективный факт, который никогда не зафиксирует никакая внешняя экспертиза. (Хотя и тут, конечно, следует различать - к кому и в результате какого именно внутреннего действия).

Растворить гранит (хотя бы в себе самой) в какой-то момент мне казалось самым важным и мощным из возможных интеллектуально-поэтических действий. Впрочем, чуть позже обнаружилось, что гранит – далеко не единственный изоляционный материал этого мира, что есть и другие – например, брезент и даже более того - мускулатура. Мне давно уже кажется, что то место, где все мы живем – это не один мир, а целое множество сложно переплетенных различных миров, подсаженных на один и тот же Источник жизни и в чем-то сотрудничающих, а за что-то (за «ресурсы», конечно), и сражающихся друг с другом.

Но, возвращаясь к «апологии» Жана Жене, просто нельзя не сказать и о том, что он плюс ко всему прочему – мощнейший интеллектуал (и это, конечно, прекрасно видят современные французские философы), хотя и не получил даже «среднего образования». Ведь интеллектуал – это тот, кто вхож в особые, собственно интеллектуальные подпространства «объективного» мира. И чтобы в какой-то момент своей жизни суметь таки ж вот именно что туда войти, лично мне потребовалось приложить очень много сознательных, а нередко и просто интуитивных усилий. И началось это довольно давно – лет, думается, в восемнадцать, когда я вдруг четко и безапелляционно разонравилась самой себе. Когда я отчетливо поняла, что быть вот такой я категорически не хочу, категорически отказываюсь. Но что же сделало меня такой? И почему же я это ему позволила? В тот момент я не имела ответа на этот вопрос – просто не находила для этого нужных слов. Сейчас бы я рассказала ту историю так. И судя по тому, как сильно эта в общем-то незатейливая студенческая история желает рассказаться, я понимаю только одно – кто-то где-то очень этого рассказа от меня ждет.

 

 

Можно, а порой и прекрасно отбывать заключение в местах свободы. Гораздо печальней чувствовать себя зэком не собственной головы. То есть (в частности) ощущать несобственной вроде бы вполне себе свою собственную голову. В какой-то момент моей внутренней биографии (конкретно в восемнадцать лет) мне казалось невероятно важным освободиться от чьей-то чужой головы, решившей надолго и всерьез поселиться во мне. На практике это означало - освободиться от настроек мышления, привитых ныне действующим общеобразовательным процессом – особенно школой, где я – в довершение ко всему – была еще и отличницей (не от усердия, просто давалось легко). Школа учит объектам (в том числе и литература). И преподает объекты (предметы), четко отделенные друг от друга прочными междисциплинарными стенками. Чтобы хоть немножко расшатать в себе объект (одна из форм существования гранита и, кстати, объект и пресловутое логическое мышление в сущности одно и то же), лично мне понадобился МГУ. Попади мне в руки книга Жана Жене лет на шесть раньше – скажем, сразу после школы, никакого просачивания, никакого обретения своей уникальности – а, значит, и никакой поэзии, - со мной бы просто не случилось. Просто в силу вопиющей гранитности моей тогдашней головы. Вот это в глубине души, почти бессознательно, мне в те годы радикально в самой себе и не нравилось; и мне очень хотелось этот изоляционный материал, созданный школой, в себе как-то - истончить. За пять лет учебы на экономическом факультете МГУ со мной случилось ровно девять значимых в этом смысле событий. И все они, разумеется, не способствовали, а очень мешали моему «профессиональному становлению», а с точки зрения последующей «нормальной» социальной жизни крайне ухудшали, а вовсе не улучшали мои позиции. Но я все же предпочла пойти по этому пути, в какой-то момент – и не только мне - очень напоминающему путь саморазрушения. На самом деле все было не так, я занималась кое-чем совсем другим – я изо всех сил руинировала в себе гранит, хоть само это слово – гранит – я ярко пережила только в момент того ярчайшего поэтического события своей жизни, о котором только что рассказала.

 

Читать дальше


 

 

 


         < На главную


Книги>